Свет Лана

Учусь обратной перспективе.
Чем безыскусней, тем красивей.
Чем отдаленней, тем крупней.
Учусь трагизму без надрыва,
проникновенью примитива.
Ведь нет деревьев без корней.
Не препарируя жестоко,
я покажу движенье сока
в прозрачном стебле и а листе.
Глубокий пласт легко подъемлю,
но корни тянутся под землю, 
чтоб не засохнуть в пустоте.



ИНТЕРЬЕР


		Художнице
		
Была бы я талантливой, как ты -
истошным криком лишь бы не сорваться -
я рисовала бы одни цветы
в изящном ореоле вариаций.

Писала, стены в доме расцветив,
мечты инжира, вишни и граната, 
их лепестков застенчивый призыв
и стон изнеженного аромата.

В извилинах зеленой полосы
затейливой рукой изображала
сон предрассветный голубой росы
и дрожь пыльцы от приближенья жала.

Затем достигла взглядом потолка,
и, фон плеснув голубоватой тенью,
писала вдохновенно облака -
что ни закат, иного настроенья.

Они бы шли, как гости, косяком
и были бы - прообраз всех наитий,
и облако сменялось бы цветком,
и в мире не было иных событий.

Я оплетала бы друзей вьюнком,
нарциссом, сухо сжатым, как бумага,
сирени полупьяным огоньком,
девичьей кожицей степного мака.

И чтоб не ведать СМУ и автобаз,
в проем оконный, сумрачный и хмурый
задумчивых деревьев шевелюры
вписала на глубоком фоне глаз.



МИР БОЖИЙ


Пожаром вспыхнул май: не вспышками тепла,
а вся его березовость, кленовость -
вот, что листва еще светла, а в рост пошла
и плещется - для глаз такая новость!

Дуб в нежных, мягких, вырезных листах -
должно быть, мы его смутили взглядом.
И зелень в детских плещется глазах:
есть мир вовне, и мир во мне, и в том, кто рядом.

Июнь-июль, вот счастье - раз в году!
Как братские пожатья Ваши сладки!
Какие розы вырастут в саду!
Какая свекла вырастет на грядке!

Какие лопухи, какая лебеда
для тех, кому не по плечу тюльпаны!
В пушинках, лепестках, козявках воздух пьяный,
живье кишит в воде, и сверху льет вода.

Жара - куда в парную со двора.
Так живописен мафиозный рынок.
Я даже полюбила комара:
в аквариуме рыба ест личинок.

Мир радостен и благ, доколе не жесток.
Как тополиный пух, мысль легкая не внове
о вечном лете, где любая капля крови
уходит с миром в жаждущий поток.

 * * *
 
Апрель всего милей. Он мил, как простокваша,
как гречневая каша из луж и детворы.
А март прошел без счета, так неприметно что-то,
потому что он не весна и не зима, 
а просто так, чтобы заполнить время.
За ним февраль - январь, серьезные когда-то,
а нынче, как котята, все льнут и льнут к теплу.
А дальше - Новый Год в двух скобках - Рождествах, чтобы смущать наш дух.
А после сентября наступит Август сам, чтоб 
в море искупать.
Вот память вспоминает.
Ей сладко вспоминать.

А я пока слезами тихо мерю, 
дорогу измеряю к февралю,
и лицемерно говорю апрелю, что я его люблю.


* * *

Когда слоны решат проститься 
с родной советскою землей
когда закусит чудо-птица 
железной чудо-саранчой
Когда поэты в мокроступах 
пройдут по ватным облакам
а поэтессы в метлоступах 
взлетят к туманным облакам
Когда закличет кто-то маму 
я чтоб не думать о дурном
возьму из ящика рекламу 
и почитаю перед сном




 СТИХИ ДЭВУШКЕ
 
За надежду - копейку, за свет - три рубля,
за любовь - принесете воды из колодца.
Безыскусный этюд разучить по ролям,
как по нотам, играть, и не плавать без лоций.

Завтрак - строгим родным, на обед - винегрет.
Если кто и хамит, не доводит до ручки.
Три рубля - за надежду, и стольник - за свет,
А любовь подождет до валютной получки.

И прилежно, и бережно ум приложить,
но и спать не без форточки, в меру открытой -
жить роскошно, но будто и вовсе не жить,
и локтями трудясь, называться элитой.

Что  мы, мухи у лампочки? Прочь суету,
жизнь сама по себе - апогей, достиженье!
Наша мать вся в слезах? Нет, скорее в цвету,
и  варягам не лень приезжать на княженье.

Вот за совесть - пятак, вот полтыщи - за страх.
Что ж Вы, дэвушка в кофте, глядите так строго?
Трепет жизни не сразу оценишь в рублях.
Если Бог Есть Любовь - ты надейся на Бога.
1992



ЗЕРКАЛО РУССКОЙ ПЕРЕСТРОЙКИ

Я может, по жизни излишне проста, 
а где-то в метафорах даже банальна,
но Игорь - ребята, он вам не чета -
напел мне в гипнозе, что я гениальна.

А это для Игоря случай простой -
он может из щепок собрать человека.
И вот уж мне снится, что я - Лев Толстой.
Ну, был такой гений двадцатого века.

Кругом, что ни личность - Орел или Лев,
и прочного мира не слышно в помине.
И вот я пишу, как, едва прилетев,
Болконский в Чечне подорвался на мине.

У нас генштабистов в дому - через край.
Авто у подъездов - примета удачи.
Давно уж в отставке Ростов Николай.
У Берга с Теляниным - крепкие дачи.

У старых придурков, у новых князей
для Шерер-редакторши всюду халява.
Сори комплиментом налево, направо -
любая дешевка сойдет для друзей.

О Боге хлопочет Ростова Мари,
хоть муж и нашел утешенье в стакане.
Но сколько я слез пролила до зари
над обликом девочки, виденной ране
влюбленной, похищенной, доброй женой...
Теперь, эпизод из заморского действа,
таскает Наташа в кошелке дрянной
косметику ╚Эйвон╩ для пользы семейства.
Но - верит Толстой - не затоптана в грязь.
Отец на билетах слегка обманулся...
А Пьер? Он однажды уснул, утомясь,
и больше уже никогда не проснулся.

А мимо, веселому веку вдогон
к Безуховой-первой в бензиновом шуме
пять фирменных тачек спешат на поклон
с запросом, зачем она нынче не в Думе.

Я сплю не напрасно; проснуться - и в бой!
Так много везения в этой минуте.
И я гениальна, и вы, дорогой,
мы оба платили за это в валюте.

Что толку без дела шататься угрюмо?
Я буду теперь бесподобной, и впредь.
╚Даю установку!╩ О Игорь, ответь,
куда мне шагать - на базар или в Думу?	  

1997

* * *

Сначала просто невзначай, 
и между прочим, и слегка, 
и невпопад, и сгоряча -
а вроде бы наверняка.

Потом - как принято, точь-в-точь,
иносказательно, не в лоб, 
с умом - но все еще не прочь.

И вновь - безудержно, взахлеб, 
бескомпромиссно - не как те,
вперед, из ряда вон, рывком!

И наконец - на высоте, 
но временами с холодком.
То нарасхват, то взаперти,
то по дешевке, то вдвойне.
Неясно, смутно сквозь почти:
чуть-чуть - и вот уже вполне. 
И это долго и всерьез.

Но безвозвратно, без следа,
и сокрушительно до слез:
определенно никогда.




ПРИКЛЮЧЕНИЕ

Все случилось, как случается издревле на Земле:
мелкий бисер разговоров, черный кофе на столе.
И без дрожи, без нажима, как разбой средь бела дня:
╚Кофе выпит, песни спеты, не желаешь ли меня?╩

Сбросил что-то невесомое, браслеты снял с руки
и заметил, как по телу пробежали огоньки,
и воробышка у лона, и мышонка на груди...
╚Кто сегодня нас боится, да и поздно уходить!

Подбодрись, смелее к делу. Я темна, да не лиха.
Что сгорит в огне блуждающем? Солома да труха.
Не крести меня украдкой, приголубив под плечом.
Ведьмам крови благородной этот фокус нипочем.




СОЛНЦЕ В НОЧИ


Я висела над пропастью тысячу лет.
Я за чью-то бездарность держала ответ.
Я дарила тепло, будто каждый продрог.
Я себя подавала к столу, как пирог.

И когда на ледник взобралась на авось,
солнце лучиком скромным в тумане зажглось.
И, слегка распалившись, сказало: ╚Привет!
Эти льды не растопишь за тысячу лет...
Если даже слегка кое в чем помогу,
Вы рискуете, леди, сгореть на снегу.
Вот начнется потеха без правил игры:
как бы Вас водопадом не смыло с горы!╩

Я с природой бороться никак не могу.
День полярный настал, ночь досталась врагу.
В сердце клоуны рыжие гонят печаль.
В доме рыжее солнце встает по ночам.



* * *

Как волчьи глаза, засветились в ночи города.
Рядок домино ненароком опять завалю.
С тобой мне работа - игра, а игра - не беда.
Прости, что бужу до полудня. Прости, что люблю.

Прости, что голодные волки. Прости, что зима.
Я встану до света, чтоб день не заспать, как дитя.
С тобой ли спала иль себе я приснилась сама -
Миры раздвигать мы умеем и вскользь, и шутя.

Вся в ужасе звездном, я вспыхнула рядом с тобой.
И тряпочкой влажной смела со стола вечера,
когда было ясно, что лечат массажем любовь.
Прости мне сегодня все то, что могло быть вчера.

А завтра - из счастья прости мой сегодняшний страх.
Что душу ломать не хочу и коней не гоню.
Нас холод и морок пугают на первых порах,
но даже у волка есть тяга к теплу и к огню.


ОСЕНЬ

Неспешный сюжет в многодневной драме
ветер тебе набросает вкратце.
Деревья азартными игроками
эффектно под занавес козырятся.

А у реки острижены косы.
А у поляны глаза раскосы.
Ветер, как веер цветной, бумажный,
листья влечет по тропинке влажной.

Это твои загрустившие ветви,
это мое растворенье в природе.
Ты - дерево в диком лесу соответствий.
Я - карта в красивой осенней колоде.


* * *

Нечеловеческое
стерплю
И безобразное
полюблю.
Неуловимое
сожму в кольцо.
И ночным кошмарам
взгляну в лицо.

* * *=
Есть сад, где туман, словно флейта, поет поутру,
где ночью сосна загорается тысячью окон.
где числа струятся по веткам и гложут кору
и листья грызут, и свивают затейливо кокон,

и звуки крылатые рвутся к соцветиям букв, 
а буква неведомым словом округлиться рада.
Корнями свиваются дуб, эвкалипт и бамбук,
но кроны свободны, и нет между ними разлада.

В  изгибах ствола многоцветно мерцает смола,
слоны и медведи гордятся талантом и родом,
и Логос летит, словно стройного Смысла стрела,
и Лотос плывет, словно статная Лебедь, по водам.

И рыбы танцуют, и змеи костер развели, 
и львиных клыков не страшится олень длиннорогий.
Есть Сад, но застлались, затмились, быльем поросли,
подернуты илом, трясиной просели дороги.

И только безумного сердца безудержный стук
доносит неверные вести из этого сада.
Но нет оправданья сомнительной ловкости рук,
но нет утешенья в спасительной легкости взгляда,

Но нет вожделения прежнего к странным плодам,
хоть все мы надеемся тайно, что родом оттуда, 
когда искушение верности смертным садам
сменяется вечным, как мир, воплощением чуда.



ОТЕЦ

Томлюсь или пускаю пыль в глаза -
все с собственной душой в жестокой розни.
Нет, несерьезны дьявольские козни,
как серенький волчок или коза.

И на рога похожа пара пальцев
не более, чем на козла - отец.
Невольный смех, и сжатие сердец,
возня, и лепет, и глаза слипаются.

А он порою за полночь - с огнем.
Глаза участливы, а губы строги.
И с чем он завтра станет на пороге?
С загадками? с пирожными? с ремнем?

(А в конуре, свернувшись, чутко спит
всех наших дел ревнивый соглядатай.
Он раб, он укрощен, он вроде брата,
но иногда срывается с цепи.)

Отец, не отводи глаза, открой,
что прячется за жестами простыми.
Неведенье мучительно постыдно,
а зрелость - за пугающей чертой.



* * *

Кто-то поет
в чаще пороши.
Кто-то бредет,
горбясь от ноши.
Кто-то навзрыд -
не прогадает.
Кто-то сгорит,
правды не зная.
Кто-то стучит
долго и втайне.
Кто-то молчит -
он-то и крайний.
Кто-то убил
без наказанья.
Кто-то рубил
корень Познанья.
Кто-то кладет
край дешевизне.
Кто-то ползет
по Дереву Жизни.




ВРЕМЯ


Давили века, как тяжелые желтые змеи.
Зеленые, узкие, зыбко скользили часы.
К  губам потянулась лиловая змейка с камеи,
И я, заигравшись, забыла смотреть на часы.

А время рванулось и сбросило пласт канители,
и стройность гармонии смазал блуждающий блик.
До точки зрачки сократились и запечатлели,
как мокрый асфальт обращается в старческий лик.

А время в земле не утратило чувства полета,
протяжными всхлипами глухо вздымало дрему.
Тянуло железо из хляби, из глуби болота
и щупальца-ветки тянуло к теплу моему.

И я поклялась в возвращеньи слепом и покорном.
Я в фартуке белом давала последний звонок,
склонилась прилежно над строчками в фартуке черном,
чтоб Время хотя бы на время свернулось у ног.