| |
У ТЕЛЕВИЗОРА
Игрушки
ЕСЛИ ЖЕ ТЕБЯ ЗАБУДУ...
НЕ ПОМНЮ
СМЕНА
Утро
Марине и детям
КУХНЯ
Ленинградец
ИМПРЕССИОНИЗМ
Реализм
ПРОСЬБА
АЙ
Эмигранты
Случай
Некуда
1953-Й ГОД
У окна
Адью
У ТЕЛЕВИЗОРА
С вчерашним хлебом в кулаке
Сидит еврей с своей еврейкой,
Укрытый старой кацавейкой.
Пред ними в клетке канарейка
По╦т на русском языке,
При╦мник с дохлой батарейкой
И телевизор вдалеке.
Как жалко мне их, без вины
Пред всей Россией виноватых,
Таких родных, таких носатых,
Одной лишь пенсией богатых
И жуткой памятью войны.
Как трудно им жив╦тся здесь-
Штаны пасхальные в заплатах,
Сын в Тель-Авиве, дочка в Штатах
Пока не в каменных палатах-
И что получится - Бог весть...
Как горько им на склоне лет
Пустые подбирать бутылки
И от посылки до посылки
Еврейские чесать затылки,
Готовя тюрю на обед.
ЗАТО! как просто и легко
Им в телевизоре деш╦вом
Встречаться взглядом с Маркашовым,
Читать плакаты Бакашова
И знать что дети - далеко.
Знать, что детей им не достать,
Всем доморощенным фашистам,
Речистым ,на руку нечистым,
Здоровым, сытым и плечистым-
А не достать - едр╦на мать.
И звонко, словно молодой,
Кричит еврей своей еврейке,
Отбросив рухлядь кацавейки
Вдруг распрямившейся спиной-
Тряхн╦м подружка стариной.
Открой-ка клетку канарейке,
Наполни блюдечко водой,
Насыпь ей пощедрее крошек,
Надень-ка кофточку в горошек,
Да не забудь любимой брошки
И эти - как их - босоножки
И будем праздновать с тобой.
Пусть нет вина на дне бокала,
Пускай черна в ладонях хала,
Огонь библейского накала
Горит у стариков в груди.
Душа их в дочери и сыне
И нету горечи в помине
И переход через пустыню
Уже почти что позади.
ПОСТОЙ! ПОСТОЙ!
При чем тут хала!
И дребезжащий звон бокала,
И кислый старческий роман!
Ведь это ж я с своей женою
И с ч╦рствой коркою ржаною
Сижу уставясь на экран
И вижу свастику на флагах,
На рукавах и на обшлагах,
Молодчиков в ремнях и крагах,
Как старой хроники дурман.
А дальше - лай собак в гулагах,
Каз╦нный спирт в солдатских флягах,
И трупы голые в оврагах,
И с кровью смешанный туман.
И так нелепо, запоздало-
Седой, обманутый баран,
Среди разгрома и развала,
Придушенно, как из подвала,
Я повторяю , как бывало,
Но пасаран, но пасаран...
Игрушки
До кубик- рубика , такая вот петрушка,
У нас в Европе была ещ╦ игрушка,
От тропиков и до морей полярных
Она была из самых популярных,
Простая, без особенных затей-
Доступная и для собак и для людей.
По правилам довольно немудрящим
В такт танцевальным песенкам бодрящим
Шесть миллионов женщин и детей
А также стариков седобородых
Сошли на насыпь около путей,
Как будто бы приехали на отдых.
А чтоб никто из них не затерялся,
Уч╦ные немецкие овчарки
Ходили по квартирам и подвалам,
По погребам и по вонючим ямам,
Отличным руководствуясь чуть╦м.
А после провожали их на поезд,
/ Конечно только тех кто мог ходить,
А кто не мог, те говорили ПАС
И сразу выходили из игры/
А поезд по-немецки аккуратно
Уже стоял на рельсах под парами.
И машинист в своей спецовке чистой
Поглядывал тревожно на часы.
Прож╦вывая скудный бутерброд.
А тех собак науськивали немцы,
А также благородные поляки,
А также молчаливые эстонцы,
Высокие и стройные литовцы,
И скромные ребята белорусы
В застиранных, но вышитых рубашках,
И украинцы со своей горилкой
И песней безусловно мелодичной,
А также элегантные французы,
Медлительно - почтенные голландцы,
И дерзкие порывистые венгры,
Румыны с виноградными глазами,
И славные блондины латыши.
И лишь одни упрямые датчане
Играть в игру такую отказались,
Ну да на них в том шуме и азарте
Внимания никто не обращал..
И красные вагоны для скота
Красивой длинной лентою катились
И оживляли сельские картины,
И озорные местные мальчишки
Махали вслед и весело кричали.
Неважно что. Ведь вс╦ равно не слышно.
Шесть миллионов вышли из вагонов,
Шесть миллионов женщин и детей
Сошли на насыпь около путей
И сняли запыл╦нную одежду,
И взяли за руки молитву и надежду,
Шесть миллионов женщин и детей
Все друг за дружкою пошли купаться в море
И весело резвиться на просторе.
И вот на этом месте, как ни жалко,
Кончается еврейская считалка,.
Чего считать, тем более назад,
Когда и так известен результат.
И только в Яд Вашеме в темноте
Их до сих пор. их до сих пор считают
И списки бесконечные читают,
Не знаю только те или не те.
Но если бабку там мою упоминают,
И дочь е╦ с тр╦хмесячным реб╦нком,
В последний раз испачкавшим пел╦нку,
Уже во рву в прохладной тесноте,
То значит те.
ЕСЛИ ЖЕ ТЕБЯ ЗАБУДУ...
Ни в Гренаду, ни в Канаду
Ни в другую сторону
Не поеду, что б в награду
Не стояло на кону.
Пусть совсем не виноваты
Предо мной Париж и Рим,
Но поеду я, ребята,
Только в Иерусалим.
Там жуют евреи фиги,
А у нас суют под нос-
Этот город тр╦х религий
Бог в подарок нам подн╦с.
Там архангелы летают,
И вообще, другой распас -
Даже книги там листают
По-другому, чем у нас.
Что же так неодолимо
От домашнего огня
К стенам Иерусалима
Тянет волоком меня┘.
Может, там хороший климат?
Может, там мне все друзья?
Может, сабры меня примут
Как заслуживаю я?
Может, денег мне навалят,
Чтоб в руках не утянуть?
Может там меня похвалит
Кто-нибудь за что-нибудь?
Может ,от жары шалея,
Словно в юношеском сне,
Девки местные на шею
Будут вешаться ко мне?
Нет, друзья - не в этом дело
А лишь в том - сда╦тся мне,
Что болит душа и тело
По еврейской стороне
По деревьям остролистым
Так отличным от бер╦з,
По дорогам каменистым,
Где гулять не привелось.
И по той земле родимой
Всех двенадцати колен,
По которой уводили
Меня маленького в плен.
С той поры минуло столько
Тысяч лет и тысяч зим,
Что теперь мне нужно только,
Только в Иерусалим.
Я по свету помотался,
Жил-тужил - во многом зря,
Я в плену подзадержался,
Откровенно говоря.
Сколько бы меня не били,
Я в душе не стал другим-
Не объехать на кобыле
Золотой Иерусалим.
Потому ли, что еврей я,
По другому почему,
Мне без древней Иудеи
Стало вс╦ по кочану.
Ты пойми меня, Россия-
Я не вешаю лапшу,
Раньше многого просил я,
А теперь не попрошу,
Ты меня не баловала,
Но не будем о худом...
Избежал лесоповала-
Благодарствую на том.
Я ж не тот, кто справедливо
Или нет - тебя честит.
Сам живой и дети живы-
Остальное Бог простит.
Остальное, остальное
Отступает в темноту-
Конопляное, льняное
Деревянное ,стальное,
Доброе, и все иное
Перечесть невмоготу.
Я присяду на дорогу,
Оглянусь в последний раз,
Эх, пожить бы ради Бога
Хоть немного, хоть немного
По-другому, чем у нас...
НЕ ПОМНЮ
О как это редко бывает,
Что ветка стучится в окошко,
Что кошка гостей намывает,
И дверь приоткрыта немножко.
И мама с иглой и нап╦рстком
О ч╦м-то себе напевает.
И тянет угаром и воском.
О как это редко бывает.
И хлеб на столе. И уступом
Просторно стоят на кле╦нке
Тарелка с картофельным супом
И соль в деревянной солонке.
Отец возвратившийся поздно
Картошку с водою хлебает,
И над головой его грозно
Модель самол╦та летает.
И звезды на крыльях победно
Худое лицо освещают
И всем угнетенным и бедным
Счастливую жизнь обещают.
И я за учебником всуе
Сижу на пружинном диване
И тайную букву рисую
На память о девочке Фане.
О как это редко бывает,
Чтоб снилось и снилось неспешно.
И что-то всегда обрывает,
Всегда обрывает, конечно...
И юность, и голод, и буква,
И битва за правое дело,
И тот самол╦т из бамбука-
Куда это вс╦ улетело┘
Куда это вс╦ задевалось,
Какой поросло лебедою,
НЕ ПОМНЮ.
А то, что осталось
Укрывшись лежит с головою.
СМЕНА
В дыму редеющем ночном
Трамвай, облитый кумачом
Как стол президиума, едет
По скользким лезвиям к победе.
Над кем, над чем, не в этом суть.
Начальство знает дело туго,
Мы победим кого-нибудь,
За то √ услуга за услугу-
И нам найдется что глотнуть.
.И мы едва глаза продрав,
Вчера немного перебрав,
В разболтанном трамвае красном
Спешим, чтоб сделать мир прекрасным.
А если что-нибудь не так,
То ты начальник, я - дурак,
Ура! И горе несогласным.
Трамвай гремит, дуга трепещет,
Блестят пробоины глазниц,
На ст╦клах проступают резче
Черты и резы ж╦стких лиц,
Вожатый в микрофон скрежещет...
Так едет способ производства,
Тяж╦лый сплав мечты и скотства,
И мирового превосходства.
Дымится перегар густой
Над ч╦рной коллективной глоткой,
Над хриплой репликой пустой
И впереди стоящей т╦ткой,
В горсти зажавшей маникюр.
А под глазами без купюр
Кино с обратной перемоткой
С любовью, дракою и водкой
Из жизни дураков и дур.
А вот кирпичные застенки,
Фронтон с изломанным крылом,
И пассажиры пялят зенки
На цифры с запахом уценки
И николаевским орлом,
Напрасно ждущим пересменки.
Ворота отъезжают с визгом,
Гриппозно хлюпает брезент,
Стрелок бежит навстречу брызгам
На груз оформить документ.
Глядит прожектор м╦ртвым оком
На уголь, грязь и кирпичи,
На клетчатые лужи окон
Из электрической мочи.
На механические трупы
И на фаллические трубы,
Торчком стоящие в ночи,
Зловонной доменной печи.
За стыками кирпичной кладки,
И за крысиным ходом стен
Мы слышим родовые схватки
Каких-то т╦мных перемен.
Каких-то медленных, подспудных
Уму и сердцу неподсудных...
Мы ощущаем эти корчи
По сладкой в кровь проникшей порче.
Зловещей их величины
Ещ╦ никто из нас не знает-
Трамвай гремит и темь пронзает,
Обьевшись красной белены.
И друг на друга нас бросает,
И мы уже обречены.
Их криминальные задатки,
Их беспощадные ухватки
Нам непонятны, и вообще,
Как тяжело собрались складки
На пояснице и лопатке
У этой женщины в плаще.
Утро
А если ночью ямб или хорей
Неслышно встанут у твоих дверей,
И в узенькую утреннюю щ╦лку
Протиснутся и отожмут защ╦лку,
Слегка коснутся неподвижных век
Подушечками розового ш╦лка ,
Тогда, придурковатый человек,
Тогда вставай, тогда отринь ночлег.
Припомни, как монах в ночной рубахе
Рубил себя на деревянной плахе,
Руби и ты, и щепок не жалей,
Ленивый и вес╦лый дуралей,
И с лезвием морозным топора,
И с медленными спицами замаха
Взлетай и сам, пружиня от бедра,
Над скрипом осмелевшего пера,
И к шл╦панцам привинченного страха.
Втолкуй себе построже, что пора,
И что опять неч╦тный день творенья
Одышливо спускается с бугра,
И вырывает травы и коренья,
Задуманные, видимо, вчера.
От радостного к Дарвину презренья.
И что щекастый ангел на пороге
С блестящей гипнотической трубой,
Разъятою на кольца и на слоги,
На связки и безумные предлоги,
В трепещущих крылах перед тобой.
Клади бродяге половик под ноги,
Себе цветастый фартук подвяжи
На дивно выпирающее брюхо,
И обирая запятые пуха,
И путая спросонья падежи,
Веди с поклоном гостя от дверей,
Кофейник расторопно разогрей,
И то, что раньше надвое старуха,
Полупечатным словом приложи,
И улыбнись от уха и до уха.
Марине и детям
Собаки, кошки, дети и сама
Хозяйка этого веселого содома,
Капризом или промыслом ведома,
То вспыхивает ярко как солома,
То сходит потихонечку с ума
В стенах уже обглоданного дома,
Где вс╦ так чисто, больно и знакомо.
Наш Моисей, наш маленький Моше,
Наш предводитель с подростковым взглядом,
Как жаль, что ты намылилась уже,
Как было хорошо с тобою рядом,
И как сейчас тревожно на душе.
Ну как же ты, ну как же ты без нас,
Своих евреев, собралась на раз,
Мы так не договаривались, детка.
Конечно, жизнь не мятная конфетка,
Конечно, всем обрыдла эта клетка,
Но как печально средь других потерь,
Ещ╦ и за тобою хлопнет дверь,
Мы здесь -то виделись довольно редко-
Когда-то мы увидимся теперь.
Ты только не пойми меня превратно-
Я говорю вс╦ это не в упр╦к,
Я вовсе не зову тебя обратно,
Я сам объездил вдоль и попер╦к
Страну на знаменитом автостопе,
Когда рисковый был и молодой.
Ведь мы народ вообще-то кочевой-
У всех у нас, наверно, шило в жопе,
Мы скоро все поедем за тобой.
Давай на посошок за добрый путь,
За твой большой успех на новом месте,
За то, чтобы мы все когда-нибудь
Собрались под твоей мезузой вместе.,
За то чтоб ты, и Анечка, и Лев
Забыли т╦плый и привычный хлев,
Забыли запах нечестивых крошек
С немытого несытого стола
И вспоминали только о хорошем,
О том, что все мы одного ствола,
Одних корней, одной могучей кроны,
Мы рождены с тобой не бить поклоны,
А чтоб работать на своей земле,
Измазаться в дерьме, добре и зле,
Писать свои суровые законы
Носить свои тяж╦лые погоны,
Молить своих, а не чужих богов
И по- библейски честно и бездонно
Любить друзей и не любить врагов.
КУХНЯ
КУХНЯ
Ткачиха развед╦нная одна┘
Она была в любой момент
улыбчиво готова
На целый мир наткать бы полотна,
На целый мир - за ласковое слово.
И в памяти, назначенной на слом,
Где я иду, конечно же,
своей дурной дорожкой,
Она, на кухне, будто девушка с веслом,
Мешает кашу деревянной ложкой.
И слышно всем сквозь комбижирный чад
И хлопающие не подогнанной
задвижкой двери,
Как хищные в груди моей кричат
Голодные и пламенные звери.
И у родителей в ладонях валидол,
И увлеченьем вряд ли
только бакалейным
Соседкин ослепительный подол
Так бешено полощет по коленям
Не надо песен, Исаак Ньютон┘
Я видел сам,
как вообще без торможенья
Опровергало глуповатый твой закон
Шуршащей юбки вечное движенье
И не дождаться мне, когда уснут,
В кровоподт╦ках весь
от взглядов якобы случайных,
Я в третий раз за несколько минут
Иду смотреть, не закипел ли чайник.
И юности отломленная часть,
Постыдная и проклятая
мною многократно
Прими меня такого, как сейчас,
Уже ученого, прими меня обратно.
Побудь со мною в кухонном чаду,
Дай мне от старости
и от болезни передышку,
Закрой у всех соседей на виду
Тяж╦лую и плоскую задвижку.
Дай пригубить пахучей и густой
Похл╦бки на былом огне
Из нетерпения вар╦ной
И жизни одинаково простой,
Неправедной и недоговор╦нной.
Горячим шепотом, подтаявшей зимой
Напомни двум на
На свете божьим тварям-
Что это я над грешною земл╦й
Летал гораздо раньше, чем Гагарин.
Ленинградец
Что ж я так пекусь об этой
Грозной северной стране,
Что ни словом, ни конфетой
Не была добра ко мне.
И какой суровой ниткой
Я навеки к ней пришит-
То ли водкой, то ли пыткой,
То ли русский, то ли жид.
Что-то больно и негромко
Ноет с самого утра-
Лихоманка или ломка,
Или русская хандра.
Не могу забыть хоть тресни,
Глядя с Масличной горы,
Эти годы, эти песни,
Эти т╦мные дворы.
Мокрый ветер , подворотни
Фонари и корабли,
Горький привкус приворотный
От воды и от земли┘
Из от╦санного камня,
Из витого чугуна-
Как ты вс╦-таки близка мне,
Нелюбимая страна.
Врозь с тобою √ будто болен,
Вместе - корчусь от стыда ,
Я в самом себе не волен
И не буду никогда.
От нечаянной песчинки
Глаз слезится на ветру,
И в груди не тают льдинки
Даже в самую жару...
В музее
ИМПРЕССИОНИЗМ
Какая баба на картине!
Видать, художнику, скотине,
Плеснули лишнего в бокал,
И то ли он его лакал,
А то ли кисточку макал.
С засохшей краскою в щетине.
Как вс╦- таки поднаторели
Французы в этой акварели!
Вот эту женскую головку ,
С наклоном медленным к плечу,
Я позабыть давно хочу,
Я вас ей богу не лечу-
Мне на не╦ смотреть неловко,
Она немного бледновата
И будто сдвинута слегка,
И так по-детски виновато
Прижата левая рука.
С плечом своим почти что голым,
И может, даже под уколом,
Она глаза мои мозолит,
Перед братвой меня позорит.
И руку положив на горло,
Глядит так скромно и не гордо,
Хотя прикид е╦ не плох,
И рядом с ней уч╦ный лох ,
Весь в накрахмаленной манишке,
В очках и только что от книжки.
Но мать честная, видит Бог,
Что с нею у него не выйдет-
Она его в упор не видит,
И только, только на меня
Глядит, глядит, глядит с укором,
Участливым каким-то взором,
Ни в ч╦м при этом не виня,
И за неслышным разговором
Как будто бы насквозь сеч╦т -
Всю жизнь мою напереч╦т,
И где больней всего печ╦т,
И про Маруську, и про Вовку,
И про злодейскую ментовку,
И это вс╦ бер╦т в расч╦т,
Немного наклонив головку.
И по щеке по задубелой
Небритой, одеревенелой
Такое сладкое теч╦т...
Реализм
А вот и мой любимый Шишкин,
Увидел бы - расцеловал!
За то, что труд его мартышкин
Напомнил мне лесоповал.
Но не собаку бригадира,
Не воспитание трудом,
А ту, что редко приходила,
Но долго помнилась потом.
С колечком рыжим под косынкой,
Вес╦лой песенкой звеня,
Последней маковой росинкой
С незабываемой горчинкой
Она осталась для меня...
Когда она освободилась,
Я так хотел найти е╦,
Но, знать, дал╦ко закатилось
Колечко рыжее мо╦.
А вот у нашего прораба
Приколота на стенке баба,
Ни в ч╦м, и с грудью на весу-
И тоже в утреннем лесу.
Уже не помню кто художник,
Наверно, дуба дал давно,
Но глядя на е╦ треножник,
И позабыть не мудрено..
Когда бы живописец Шишкин,
Как реалист и передвижкин,
Немного больше понимал,
Про нас и про лесоповал,
Е╦ бы он пририсовал
К своим медведицам и мишкам,
Снабдив по бедности бельишком
По моде скромной той поры,
Чтоб не кусали комары.
А что касается картины,
Она конечно хороша,
От этой самой древесины
Ликует русская душа..
Деревья, сучья и прохлада,
И побуревший палый лист-
Вс╦ нарисовано, как надо,
Считаю, как специалист.
Какая кисть, какие краски,
Какая рама, наконец,
Скажу по правде, без отмазки,
Что плотник тоже молодец.
Гляди, как подыграл фактурой,
Заподлицо зашкурил срез,
Как щедро смазал политурой,
Которая всегда в обрез..
Короче, честная работа,
Не опозорил, сукин сын,
А Шишкин - ну его в болото-
От наших сосен и осин.
ПРОСЬБА
Не разлучай меня, дружок,
С корявой русскою природой,
С лукавой русскою погодой
И с рюмкою на посошок.
Не разлучай ни на вершок,
Коль ты такой уж всемогущий,
И с осенью бесстыдно врущей,
И с честной русскою зимой,
И с окаянной неимущей
И безответною земл╦й.
Не разлучай меня с травой,
Болотной, влажной и высокой,
Ночами с узкою осокой,
А дн╦м со сладкой лебедой.
Не разлучай меня с водой,
Зел╦ной, пойменной, хрипящей,
С моею прошлою бедой
А заодно и с настоящей..
Не разлучай меня с дожд╦м
С туманом, снегом и ненастьем,
Среди которого рожд╦н,
К которому коротким счастьем
За щиколотки и запястья
Я так по-римски пригвожд╦н.
Не разлучай меня с дожд╦м.
Мне жизнь повытерла бока,
И вроде даже неуместно
Любить мне эти облака
К земле летящие отвесно.
Но и тебе не очень лестно
Держать меня за дурака,
Ведь знаешь ты наверняка,
И мне, конечно же, известно,
Что я умру и не воскресну.
Не разлучай меня пока┘
АЙ
Ай евреи ,что же с вами происходит,
Забываете свои вы имена,
Ай, какое впечатленье производит
Это на другие племена.
Вот опять вы что -то натворили,
Ай во что вы вляпались опять,
Говорили же вам люди, говорили -
Не ходите в Африку гулять,
Не ходите вы в Европу или в Штаты,
Ни в какой-нибудь дал╦кий край иной,
Но особенно, особенно, ребята,
Обходите вы Россию стороной.
Там в России песни да дороги,
Жизнь сквозь пальцы- как текучая вода,
Не ходите, зря побь╦те ноги,
Зря побь╦те ноги, господа.
Ай Россия, будь она неладна,
Перепой, да перекос, да перебор-
То застолье, то похмелье, то баланда
Да высокий электрический забор.
А ещ╦ там шелест медленный ковыльный
Да колючая и редкая стерня,
Ай, какой же вы народ жестоковыйный,
Ай, евреи, вы не слышите меня.
Ай, как головы легко в России рубят,
Как грызутся там они между собой,
Ай, евреи, вас Россия, не полюбит,
Не полюбит, я ручаюсь головой.
Не сочатся там поля пчелиным м╦дом,
Не теч╦т по рекам козье молоко.
Ай, как трудно будет жить с таким народом,
Ай, как будет расставаться нелегко.
Эмигранты
Прими от меня пустоту
И плоскость морского пейзажа
Такого пустого, что даже
Одну пожилую чету,
Стоящую молча, и ту,
Как лишнюю вовсе черту
Во влажной серебряной пряже,
Стремится представить поглаже,
Как крупную гальку на пляже.
Но вс╦ ж с моложавой улыбкой
Взгляни напоследок туда,
На моря периметр зыбкий,
Где юность, песок и вода,
Любовь и морские суда
Сошлись заодно навсегда
Счастливой судьбой и ошибкой.
Там дети - ещ╦ малыши .
Там вс╦ так прекрасно и просто,
Как след на песке от мальпоста.
-Но там уже нет ни души...
Уходит судьба припадая
На каждой девятой волне,
Оставив навечно во мне
Ту память и явь наравне,
Когда ты была молодая,
На самом краю Голодая,
Стоящая в белом огне.
И это виденье, и арок
Латинский курсив без помарок,
И скрип пришвартованных барок,
И правила белых ночей,
Прими на прощанье в подарок
И спрячь среди детских вещей...
Но только, смотри, осторожней,
Не выдай себя на таможне..
Как утка взлетает заря
Над нежной морщинистой пл╦нкой
И острым углом сентября,
И красной своей перепонкой
Такою пропащей и тонкой,
И криком бессмысленным -кря
Тревожит идиллию зря.
Ну что ж нам с тобою пора,
Домой бы поспеть до утра,
Где взрослые наши потомки,
Которым плевать на пейзаж
И памяти острые кромки,
Готовят к отъезду багаж...
Они набивают котомки,
Они подгоняют постромки,
Они подстилают соломки,
А прочее, видимо, блажь.
Случай
Теперь, когда пытаюсь вспомнить
Давно забытый этот дом,
Расположенье шумных комнат,
Я это делаю с трудом.
Но вс╦ же помню, где стоял
Довольно пожилой рояль
С боками круглыми крутыми,
Зубами ж╦лтыми литыми,
С одышкой, дребезжащим ржаньем,
И гамм учебных недержаньем.
А впрочем, бог с ним, с Россинантом,
Не в н╦м был главный интерес,
А в девушке с нагрудным
бантом,
С любовью пылкою к вагантам,
С умом , наверное, с талантом,
Хотя возможно, что и без.
Вот для кого одетый франтом
В ботинках с очумелым рантом,
Держа букет наперевес,
Я в этот дом без мыла лез
И был до ужаса галантным.
Отец, какой-то глав бухгалтер,
С трудом еврейство мне прощал,
Но дочкин номер пять бюстгальтер
Вс╦ это очень упрощал.
А мать была интеллигентна
Без предрассудков, из дворян,
И строго глядя на студента,
Ждала всего лишь комплимента,
И до последнего момента
Я в грязь лицом не ударял.
Но вс╦ ж добавлю для порядка,
Что резковатою повадкой
И редкой в наши времена
Чистосердечной русской складкой
Она была наделена.
И после всех раздумий тяжких
Папаша в спущенных подтяжках
И чай в обыкновенных чашках,
А не сервизных, как тогда,
В дал╦ком чопорном начале -
Приметы эти означали,
Что горе, в общем, не беда,
Что дело катится к развязке,
Что девушке фата к лицу
И что прид╦тся молодцу
Теперь уж повозить салазки.
Тем более что без опаски
Мамаша вечером уже
При мне не то что б неглиже.
А вс╦ ж не при всей оснастке.
Уже за рюмкою она
Смотрела на меня добрее
И как-то, может, чуть спьяна
Спросила правда ль, что евреи
В свою мацу поближе к пасхе
Такое тайное кладут,
Чего у христиан крадут
И над издельем без огласки
Беседы тайные ведут?
Ну что, так, правда или нет?
Друзья, я не раскрыл секрет:
Я лишь прив╦л без искажений
С десяток слов и выражений,
Что я за пазухой держал
На крайний случай, не иначе,
Таких, что мне в ответ заржал
Рояль, как старый конь казачий.
***
Простите мне, что я сейчас не с вами.
Вс╦ собирался - так и не собрался,
Мясные крючья мерзких мелочей
Впились глубоко в жилистое тело
И разодрали мысли и одежды
В кривые окровавленные клочья.
И вот теперь я старый и больной.
Но вс╦ же у меня хватило б сил
Лечь на тюфяк у амбразуры узкой
С определ╦нным сектором обстрела
И положить с собою рядом справа
Знакомый автомат и два рожка,
И пачку запрещ╦нных папирос,
Всего одну, а больше и не надо,
И флягу с плотной винтовою пробкой,
Где плещется наркомовская норма,
Наркомов ,слава богу, нет у вас,
Но чистый спирт, я думаю, найд╦тся..
И я б лежал вес╦лый и счастливый,
Курил бы беззаботно Беломор
И ждал бы ту высокую минуту,
Минуту единения с народом,
Ту самую, быть может, о которой
Я так мечтал все прожитые годы,
И был бы чист перед людьми и богом,
И взятки гладки были бы с меня.
Некуда
Друзья, нам с вами некуда линять,
Нет позади Сибири и Урала,
И меч на безобидное орало
Нам время не пришло ещ╦ менять.
Евреи! ну куда нам отступать,
У нас земли всего едина пядь,
Е╦ едва достанет для посева..
У нас воды всего едина горсть,
Да винограда пламенная гроздь,
Да камни, раскал╦нные от гнева.
Неужто этот божеский клочок
Мы отдадим из страха и молчок?
Народ и храм - ведь мы едина плоть,
Единый дух - подумать даже жутко-
Уже две тыщи лет - без промежутка-
Пытаются враги нас расколоть.
Но мы ид╦м, ид╦м сюда упрямо
Из гетто, из местечек, из грязи.
И пусть наш спор у древней кладки храма
Рассудит Бог и автомат узи.
Нам есть, кого любить и что жалеть,
Но лишь души суровое пространство,
Бесстрашие и наше постоянство
Поможет победить и уцелеть.
А может даже победить и только:
Чтоб на земле оставить за собой
Победный крик исполненного долга,
Трепещущий и бело - голубой.
1953-Й ГОД
А с Колькой Гуровым мы были кореша,
Мы жили рядом и учились рядом,
Два очень непохожих крепыша,
Мы в пятый перебрались не спеша
Под сталинским, под многомудрым взглядом,
Перед вожд╦м умеренно греша,
И городом - героем Ленинградом.
Едва ли мы с ним лезли на рога,
По тем годам, я думаю, едва ли,
Но воду лить на мельницу врага
Мы вс╦-таки немного помогали,
Поскольку у сантехника в подвале
Из пачки папиросы трали-вали ,
Пока он с нашей дворничихой Валей
Не видел и не слышал ни фига.
И раз мы это дело наблюдали,
То нас не понапрасну упрекали,
Что честь отряда нам не дорога.
Мы это вс╦, конечно, т╦рли к носу,
Напополам курили папиросу,
И как-то раз, садова голова,
Не убоясь подвоха и доноса,
Я доказал ему как дважды два,
Что наша власть по вкусу не халва,
И что она, к примеру, не права
В решении еврейского вопроса...
И в тот же день, уже перед концом,
Его отец тяж╦лою походкой
Заш╦л поговорить с моим отцом.
И тот вдруг с изменившимся лицом
Мать - по-еврейски - отослал за водкой,
И разговор негромкий и короткий
Занюхали сол╦ным огурцом
И празднично распластанной сел╦дкой,
Потом прощались долго в коридоре
И хлопали друг друга по спине...
И выглядели празднично вполне
Но где - то там в библейской глубине
Предчувствие отчаянья и горя,
Как облачко сползало по стене.
Но не до Валтасара было мне
В беспечном полемическом задоре.
Тогда отец добавил мне ума,
Как говорится, в задние ворота,
И так нежна была отцовская забота,
Что дрогнула история сама,
И в мире нашем изменилось что-то...
А за окошком шла к концу зима
За три недели до солнцеворота.
Ах, Коля, Коля, годы-то тю-тю...
Вс╦ получилось словно в анекдоте-
Сош╦л твой поезд с верного путю,
Дал дуба машинист на повороте,
Не довезя меня на Воркутю...
Ну, это я, как водится, шутю.-
Сегодня оба мы с тобой в прол╦те.
А вот ты знаешь славный праздник Пурим?
А это ведь не просто выходной...
Не знаешь - ну и ладно - бог с тобой,
Давай-ка, Николай, с тобой закурим,
А может быть, и выпьем по одной,
Как в песенке по╦тся заводной.
У окна
Ночью после после будуна,
Я кемарил у окна,
И под утро мне приснилось,
Что погода прояснилась,
Что окончилась война,
Что опомнилась страна,
И с Чечн╦ю помирилась┘
Что бутылочка с буфета
Завалящего вина
Далеко не завалилась,
И как будто не разбилась,
И как будто не одна┘
И что, если денег нету,
Это не моя вина.
И что праздник для души
Стоит сущие гроши,
Что не не надо мелочиться,
И что может так случиться,
Что нагрянут барыши.
Мне бы лишь бутылки сдать,
Мне бы лишь долги раздать,
Мне бы лишь по белу свету ,
По траве и по паркету,
Погулять √ не опоздать.
Я проснулся, мать-ити,
В доме хоть шаром кати,
И лежит, белея мерзко,
В кухне на столе повестка √
Сыну в армию идти.
И бутылка не нашлась,
И такая всюду грязь,
И до ужаса знакома
Мне повадка военкома √
Или денежку гони,
Или, боже сохрани,
Вечерами жди известий
Окаянным грузом двести
Из отчаянной Чечни.
Пейзажи и портреты
Ну, что сказать о Левитане┘
Не стану осуждать заранее.
Сюжет картины очень прост.
Весна, тепло. Наверно, пост
У лошади на заднем плане
Болтается лениво хвост.
Прекрасна русская природа!
Особенно, когда на ней
Немного топчется народа,
И ясная стоит погода
Хотя бы пару тройку дней,
И что-то в воздухе разлито
Такой искусною рукой,
И всем есть место у корыта,
И вс╦ как будто шито-крыто,
И на душе такой покой,
Что вс╦ плохое позабыто.
А Левитан всего скорей
Нисколько даже не еврей┘
Из наших он, из православных,
Из новгородских или славных
Широких пензенских дверей.
А что Исаак, ну что ж бывает,
Есть показатель поглавней,
И вот его они скрывают
От нас ширинкою своей.
Они маскироваться доки
И действуют весьма хитро,
Но вс╦ же выдают вещдоки
Их иудейское нутро.
* * *
У нас была соседка Сара,
Так вот, она не ела сала,
А только беломор сосала
И вот от этих папирос
В лице суровом ни кровинки,
Ни ямочки, и ни жиринки,
Зато такой могучий нос √
Не надо никакой ширинки.
Папашу у не╦ забрали,
И он любил ли, не любил,
В Сибири на лесоповале
На свежем воздухе трубил,
Пока здоровье не сгубил.
А был папаша у соседки
Какой-то знатный коновал,
И угодил на тот повал
За то, что он не те таблетки
Народу русскому давал.
Или допустим, на работе,
Был инженер √ совсем дебил,
Почти что белую не пил,
И то не по своей охоте.
Но очень в шахматы любил
И допоздна сидел в цейтноте.
И досиделся наш ор╦л,
Как после люди говорили,
Что он такое! изобр╦л √
Но не у нас, а в Израиле...
А Левитан другое дело,
Он боль российскую постиг
Почти до самого предела.
За это бог ему простит
Любой изъян души и тела.
Он так для нас изобразил
Былинку всякую и травку
Что ноги сами в магазин
Несут от выставки к прилавку.
Да нету денег на поправку.
Россия, родина, голуба,
Мне так близка твоя краса,
Твои поля, твои леса,
И так горят на утро трубы,
Когда такая полоса.
Когда кругом меня разруха,
И голодает мать старуха,
Да если бы она одна.
Ответь же мне, какая муха
Тебя, родная сторона,
Какая муха укусила?
Куда твоя девалась сила?
И кем распродана страна?
Догадываюсь в глубине,
Ох, если попадутся мне,
Да жаль, их нет на полотне.
Зато там песня и разлука,
Кусты, трава, реки излука,
Душа как будто бы в огне.
Природа русская и мука,
О как же я тебя люблю!
И если вдруг какая сука
Поднимет на Исаака руку,
Башку собаке проломлю,
Импрессионизм
Какая баба на картине!
Видать, художнику, скотине,
Плеснули лишнего в бокал,
И то ли он его лакал,
А то ли кисточку макал.
С засохшей краскою в щетине.
Как вс╦-таки поднаторели
Французы в этой акварели!
Вот эту женскую головку,
С наклоном медленным к плечу,
Я позабыть давно хочу,
Я вас ей богу не лечу √
Мне на не╦ смотреть неловко,
**
Она немного бледновата
И будто сдвинута слегка,
И так по-детски виновато
Прижата левая рука.
С плечом своим почти что голым,
И может, даже под уколом,
Она глаза мои мозолит,
Перед братвой меня позорит.
И руку положив на горло,
Глядит так скромно и не гордо,
Хотя прикид е╦ не плох,
И рядом с ней уч╦ный лох,
Весь в накрахмаленной манишке,
В очках и только что от книжки.
Но мать честная, видит Бог,
Что с нею у него не выйдет √
Она его в упор не видит,
И только, только на меня
Глядит, глядит, глядит с укором,
Участливым каким-то взором,
Ни в ч╦м при этом не виня,
И за неслышным разговором
Как будто бы насквозь сеч╦т √
Всю жизнь мою напереч╦т,
И где больней всего печ╦т,
И про Маруську, и про Вовку,
И про злодейскую ментовку,
И это вс╦ бер╦т в расч╦т,
Немного наклонив головку.
И по щеке по задубелой
Небритой, одеревенелой
Такое сладкое теч╦т...
АДЬЮ
Прощай, петербургский гранит,
Увидимся, вряд ли ещ╦ мы,
Прощайте, дворцы и трущобы,
Пусть бог христианский хранит
Один вас отныне, а мой
Рачительный Бог, некрещеный,
Он в паспорте вписан со мной
И едет отсюда домой.
Прощайте, друзья и враги,
Я вас не забуду, но прежде
Пускай разойдутся круги
По тысячелетней надежде,
Пускай установится быт,
В еде, языке и одежде,
Который был прочно забыт.
Признаться, я до смерти сыт
Судьбою своею особой,
И жалостью вашей , и злобой.
Не знаю, дойд╦т или нет
К тебе мой последний привет,
Сторонница пищи здоровой,
Подружка из бывшей столовой,
Приличной вполне и деш╦вой-
Спасенье студенческих лет.
О пш╦нка! твой солнечный свет
Дарил нам любовь да совет
По времени самый толковый.
Излишне меня не вини,
Что я иногда в помраченьи
Другие искал развлеченья,
Особенно в рыбные дни.
В столовой теперь казино,
Там эти продажные шавки
Играют на крупные ставки.
И пьют дорогое вино.
Никто там не варит пшено,
Никто там не просит добавки.
А впрочем, не вс╦ ли равно.
Чего же тебе пожелать?
Чтоб было чего пожевать?
И чтобы и ныне, и присно
Любили тебя бескорыстно.
Балтийское море - адью,
Я выложил деньги на бочку,
За волн твоих мерную строчку,
За серую с белым струю,
За каждую чайку и квочку.
Не вс╦ мне бродить по песочку
В холодном и бедном краю,
Не вс╦ мне любить попадью,
Пора и поповскую дочку.
Пора мне примерить к колену
Средиземноморскую пену.
И новую землю свою.
А что мне действительно жаль
Покинуть, судьбы не исполнив,
Так это кладбищенский холмик,
И бледно-зеленый шиповник
И ч╦рную эту скрижаль,
Пока что стоящую прямо.
И я бы под нею лежал,
И за руку крепко держал
Мою беспокойную маму,
Которую так обижал...
Но Бог по-другому судил,
Когда он меня отрядил,
Почти на другую планету,
И средь разор╦нных могил
Окажется, видно, и эта,
Лишь только окончится лето.
|