О. Г-ков

ПРЕДЧУВСТВИЕ АРИТМИИ

 (СТИШКИ НА ПАМЯТЬ МУНПАРНАСУ) 



     ОДИНОЧЕСТВО

Внезапно заболеешь одиночеством 
В кромешной толще медленных ночей.
Эпитет для себя найдешь - ничей...
Рви ниточку, тен╦та судеб прочих
Не дрогнут ни единым волоском.
Как страшно - не таясь, уйти тайком.

Вс╦ сокровенней каждый мой секрет.
Как эта сокровенность подневольна.
Как жаждет сердце в помысле крамольном
Превратно обрести искомый свет,
Чтоб увенчала партию ничья...
Ничья вокруг струится толчея. 

И в мертвой суете проходят дни:
Дела, звонки, банкеты, разговоры.
Так льют дожди ушатами за ворот,
Не чувствуя, как холодны одни.
И память жжет лить╦м своим чугунным,
И прошлое, что вязь в истлевших рунах.

О, злая жажда выплакать глаза
В пригоршню рук, родных и близких с детства,
Беспомощным побыть, как в малолетстве,
И, хлюпнув носом, тихо рассказать
О том, о ч╦м и думать было страшно.
Но ты мудрей, ты сдержанней, ты старше.

Ты просто, как и все здесь, одинок.
Ты часть семьи, сообществ и содружеств,
Ты, якобы востребован и нужен
В пыли картинной призрачных дорог.
И ль╦т осенний дождь за воротник...
Мы, в сущности, почти всегда одни...


         АЛЛЕГОРИЯ

Убывает "на нет" несуразная данность меня.
Осыпается дождь аллегорией убыли этой.
Растворяется жизнь по крупице осеннего света
В сладко-красном вине, что играет на донышке дня.

Рассыпается ель обреченьем "уже-рождества".
Хороводит капель синеоких стеклярусных бликов.
И язычества ночь, опьяневшей кружит Эвридикой,
Левой ножкой одной монастырский разрушив устав. 

Снова всполох любви покачнет бесконечный покой,
И пометит зрачки беглый след золотистого тока.
Круг замкнется звездой в воспаленной гортани востока -
Рассветет тишина над забвения Желтой рекой.


Отворив все ветра, когти елевых лап обнажив,
Все осыпав дожди, отшептав все лета-листопады,
Время ткет тишину, и глотком вожделенного яда
Допиваю со дна до конца растворенную жизнь.


       ОДИССЕЯ

Все реже, но это бывает, бывает -
Привидится флот, уходящий в туман.
Неведомость сладкую предвосхищает  
Его флотоводец, сходящий с ума.
Он рыщет несбыточность галсами всеми,
Под ветра и времени гибельный гул.
Но хватит ли сил переждать одиссею
Уставшей молиться на берегу?

┘Путей моих путаность исповедима
Лишь ей и внимающим небесам┘

Смертельно запущена необходимость
Е╦ исповедываться глазам. 



     * * * * *

Выводи мне мелодию на струне соль. 
Согревай своей кистью живой шелк. 
Карандаш задумчивый свой мусоль... 
Тишина разгорается - щелк, щелк. 

Что за хитрый огонь? - как лиса рыж. 
Волокнистое время в клубки пряж. 
И плывут в черепичном саду крыш 
Дым натопленных зим и моя блажь. 

Не успеешь еще доиграть лад, 
Продышать первым словом листа лед, 
А из жерла печного дохнет хлад,
Тот, что дымною грустью к лицу льнет┘


        КРУЖИЛО┘

Кружило. Пахло прелью. Кралось сапой
И сора золотого намело.
Сквозило в этой осени внезапной
Растерянностью┘  изо всех углов. 

Растеряны┘ листва, лета, любови┘
Вс╦ разметалось сором золотым.
И жизни вкус распробован ab ovo 
До яблока, горчащего как дым.

Последний плод. Так больно жалит жалость.
Над яблоком - осенних мыслей рой.
И мне теперь, я чувствую, осталось
Спастись самоиронией одной.



     РОНДО

Меж нами зыбкое сродство.
Достанет ли его значенья,
Чтобы возникло колдовство
Ночей ли,
Бесед ли, льющихся как мед,
Светящихся протуберанцем?

Быть может, это все пройдет
На танцах
Листвы осенней под фагот
Неутомимого борея?
Быть может это все пройдет
Быстрее?

Соборных лип иконостас
Легко роняет позолоту.
Вс╦ неизбывней рондо в нас
Фагота┘

       ВРАСПЛОХ 

Когда-нибудь он грянет, мой "врасплох",
И, дрогнув, осечется голос зычный.
Средь пустоцвета вьющихся стихов,    
Вдруг, прорастет былинкою горчичной,

Горчайшей сути самой тишина.    
И я, осилив все притворства лисьи,
Вон погоню браваду, и она 
Прочь отлетит, вернее, сгинет брысью┘ 

О, если б знали вы, какою грустью
Я задохнусь, чистейшей, как слеза,
Взахлеб читая зреющие чувства,
Немея о прочитанном сказать┘


           ЗА ОКНОМ

Выгляни за окно - там нет никакой поэзии: 
Бетон и металл, металл изъеден коррозией, 
Нервно дышит листва на деревьях-туберкулезниках. 
Давление атмосферное требует дозу магнезии. 

Улей людской жужжит и роится, кусается. 
В детских песочницах бутылки от "Старо-Киевской". 
Двое гордятся тем, что третьего "кинули". 
Третий их "заказал", значит, жизнь продолжается!
 
Небо пасет облака звероподобные. 
Хмурая зелень уписана бультерьерами. 
Правда, на Рождество очереди за верою - 
Халявного чуда бы схавать, насытить утробы бы.
 

Выгляни за окно, если это и есть поэзия, 
Е╦ трубадуры - придурки, а души их кубики. 
Они суть вещи в себе, они пьяные боцманы в кубрике,
Что от рома и долгого плаванья в дальнее "скрейзили".
 
Выгляни за окно┘


   ПРЕДЧУВСТВИЕ

Рукой подать уже до дня,
Когда на вс╦ махну рукою.
Из грандиозного запоя
Не скоро вытащат меня.
Я, разуверившись в сво╦м
Зыбучем праве быть любимым,
Почувствую необходимость
Похоронить себя живь╦м.
Сквозь полуявь и полусон,
В беспамятство сливая время,
Я напоследок буду бредить,
И целиться в бреду в висок.
И кто-то вызовет врача,
И кровь сильней прильнет к затылку. 
С азартом будет лезть в бутылку,
Отчаяньем разгорячась,
Та, что ещ╦ чуть-чуть и в "рай"
Со дна, быть может, понесется. 
А что еще ей остается?
Сдается, самая пора┘     
       


  * * *

Не заставай, судьба, меня врасплох.
Ты предвари одним затактом крест мой,   
Чтобы от первой сильной доли в престо
Нахлынувшей беды я не оглох.

Яви, пока свеча урочных треб
Чадит неспешно, знамение света,
Хоть малый проблеск смертной боли этой,  
Чтоб я от первой вспышки не ослеп...


      * * *
	   
Горазд, на черт-те что горазд.
Гипотетическое разное 
Еще такой обрушит лязг
В мо╦ назавтра несуразное,
В течение привычных служб,
Во вс╦, что не сбылось до этого┘

Потом вс╦ станет фиолетово
В мерцании весенних луж.

Но до последнего "потом"
В неведомость легко танцуется,
И льется музыки фантом.
С оркестром хочется по улице,
По городу, по всей земле
Гулять с усмешкою всезнающей
И пить под утро млеко тающих
Ночей в подслеповатой мгле.

Но до невнятного "потом"
Еще таким мне счастьем маяться,
Что между ним и болью разницы
Не взять, не взять мне будет в толк.
Еще таким стихом пьянеть,
Еще таким трезветь посмешищем.

Потом мне станет вс╦ черешнево,
Потом, Весною Вечной, смерть,
Вдруг, расцветет, и ветра вешнего  
Вдохнуть останется на раз┘

И потому, твержу, помешанный:
Горазд, на черт-те что горазд... 



            БОЛИТ, БОЛИТ

За родину болит, болит, болит┘
И тем больней, что как бы неприлично
Об этом вслух. Болит, что стала притчей
Земля моя в языцех всей земли.

Мне больно за ордынскую тоску,
За эту допетровскую мятежность,
За сл╦зную, почти слепую нежность
И ненависть до каменности скул. 

За т╦мное кликушество е╦,
За вездесущий дух сивушной браги,
За бесшабашность жертвенной отваги,
Овеянную жирным воронь╦м. 

За неизбывность бунта и тоски,
За блажь уродцев в шапке Мономаха,
За крест пророков в латаных рубахах, 
Веригах и лоскутьях шутовских.

За обреч╦нность вечную свою
Искать несуществующие смыслы
И бредить во хмелю бездонной высью,
За этот смертный хмель, который пью,

И пью, и пью. Так больно мне┘


СТАРЫЕ СТИХИ О ГЛАВНОМ

Каков собой июль! Слегка проговорюсь,
Поплыв в жаровне дня остатками рассудка┘
- Я вижу, как взошла светящаяся грусть
И поднебесный цвет роняет в незабудки. 
 
И, ноги погрузив по щиколотки в свет,
Осыпавший траву, я праздную лентяя.
Вращает мира ствол полуденная ветвь
С плодом огня, и плод палит и жизнь сметает.

И это хорошо, поскольку это так,
И сколь-нибудь не так - несбыточность и небыть.
Неотрицаем мир. Такая простота
Венчает вс╦ и вся в непостижимом небе. 

Как лень моя мудра в извечной правоте
И праве ощутить неспешность дня и мига.
Как плотен каждый звук в звенящей пустоте,
Как недвижима суть, когда в ней есть интрига┘

Как недышалось мне, когда был не в себе,
Пытаясь убежать сметающего древа,
Юродивой строфой напутствуя  забег,
Смущая ум струной мятежного напева┘


┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘..

"И вот качн╦тся сон, встревоженный одним 
Касанием едва зачавшегося света,
И станет отлетать, как сигаретный дым,
Змеясь на потолок, и там теряться где-то,

И вот за пядью пядь начнет тесниться мгла,
Давая  вновь вещам свободу очертаний,
И форму принимать начнет пятно стола,
И обретать свой цвет, остывший чай в стакане,

За миг до вдоха в явь, до выдоха, когда
Ночь с век легко вспорхнет, и веки дрогнут нервно,
Вс╦ сущее замрет, как будто навсегда┘
И жизнь качнется, вдруг, и день начнется первый"┘
 ┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘..
Каков собой июль! Сильней проговорюсь,
Скворча в жаровне дня остатками рассудка┘
- Я знаю, как растет светящаяся грусть
И поднебесный цвет роняет в незабудки. 

Я взглядом обращен в бездонное ничто
Себя, себя, себя с безумством интроверта,
Я преломляю свет сквозь этот взгляд, и шторм
Всех атомов моих смиряет близость смерти

И тишины ее возвышенно-слепой,
В которой разум, речь, рефлексия вот эта -
Космическая пыль, песок  и глина пойм
Под Ноев Новый Год и топливо для света.

Вс╦ знание мое, которым наущ╦н 
Плодить своих химер пытливости без счета,
Пригодно ль для того, чтоб как-нибудь ещ╦
Прочесть Екклесиаст, умерив скорбь на йоту?

И потому, застыв в серебряной траве,
Стрекозий стрекот пью ленивым, чутким слухом.
Какой сорочий треск был спрятан голове,
Когда был не в себе, как восклицалось глухо┘
┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘..


Невнятен полусумрак за окном, 
Разложенный на атомы печали. 
Чуть брезжит вечер, стылый изначально, 
И тлеют размышленья ни о ч╦м 

Людей, глядящих внутрь и в пустоту, 
Катающих, как шар стеклянный, время, 
Читающих газеты, словно требник, 
Ловящих мух корысти на лету┘

Летящих в Лету┘
┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘┘..

Каков собой июль! Совсем заговорюсь,
Дымясь в жаровне дня остатками рассудка┘
- Я помню, как растет светящаяся грусть
И поднебесный цвет роняет в незабудки┘
 

    ГРАД ОБРЕЧЕННЫЙ

Наплыла, как живица, грусть,
И не выдышишь маету.  
Город выучил наизусть
Пустырей своих немоту.

Он вдавился в замшелость стен,
Он укрылся в подземность труб.
Сам себя он бежит, но тлен
В каждый камень заполз и сруб. 

Жгуч со звонницы перезвон.
Нестерпимо лилов закат.
Нерв малиновый обожжен    
Колокольного языка.

Город-призрак сквозит, сквозит.
Пахнет бромом и прелью лип.
Света позднего абразив 
Точит башенный шпиль вдали.  

И зайдется в скачке печаль
Между реберных дуг в боку.
Каждой гранью своей лучась,
Заостряется город-куб.

Так, что мне не ступить за грань,
Не поранившись о скелет.
Умирающий город-гранд┘
Умерщвляющий город-склеп┘



Tempera November 

Осень в раме оконной.
Темный пейзаж иконный.
Влажные краски раст╦рты
На бледном желтке луны.

И дождь, мешаясь со снегом,
Ложится на дно ковчега,
В дикий кустарник т╦рна,
В туманной лощины льны. 

А выше, над Тем, что дышит  -
Грубым окладом крыши.
Стелется сумрак ночи
Чернью по жести крыш.

Незримо совсем для взгляда
Дыхание за окладом -
Как будто что-то пророчит...
Яснее не различишь┘


     ИЗЯЩНОЕ 

Желаешь изящества? Нет возражений, изволь.
Ужель не заметны повадки испанского гранда,
Что пристальным взглядом заводит за угол веранды
Вечернее солнце? А если кастильский король
Заглянет на чай и на час предзакатного рая,
Ничуть не смутившись, лениво продолжит свой пир
Сей гранд маскарадный. Он запил, он этим запил
Горчащую трезвость. Шафранный закат догорает.

Не так уж и важно, кто будет играть короля,
У нас, что ни гость, то воитель Альфонс по призванью.
Так пусть он сразится хоть с тенью на нашем ливане
И в клевер пад╦т, осененный полетом шмеля.
Не слишком ли сладок пейзаж этот, донья, на слух?  
Чего пожелаешь ещ╦ от поддатого мачо?┘
 
А донья желает, чтоб он на язык многозначной
Цифири в сберкнижке чуток перев╦л бы свой дух. 


    * * * * *

Ещ╦ одна размазана зима.
Нелепо, акварелью по эмали.
И марлевый, почти прозрачный март
Так призрачен и так паранормален.
Что в памяти осталось от зимы?
Горчащий вкус бессонницы и кофе,
Стихов, покоя, взятого взаймы,
В счет будущего, холод в апострофе
Метели над строкой моих следов,
Оборванных невнятным многоточьем.
Ещ╦ любовь, но это между прочим.
Да и какая, собственно, любовь?┘