Не стреляйте в пианистa...

Олег Горшков

"МОТЕЛЬ ПРОШЛОГО"

НОВОГОДНЯЯ ПЕСЕНКА

Я легко от себя суету отмахну.
Неба звездного в чашу налейте мне!
Этот воздух ядреный поглубже вдохну,
Чтобы выдохнуть в новом столетии.

Что там разум, усталый бухгалтер потерь,
Вновь ворчливо копается в прожитом?
Настежь в нежную снежность открою я дверь
В ожидании чуда восторженном.

Опыт грешный мой, как же на вкус ты перчен!
Дни былые не дольки цукатные.
Но душа воспарит и шепнет: "Горячо!" -
Ей Господь в своих сводах агатовых.

Я давно поскучнел! Я научен давно
Разным прозам со всем прилежанием.
Жизнь-профессорша, Вы убедительны, но
Загадаю, как в детстве, желание:

ПЕСЕНКА ТРУБАДУРА

Когда дерешься из-за дамы
Безумства чувств не передать -
Я - камнепад. Я - Фудзияма.
Я вся божественная рать!

Печать элегии бессонной
Вы стерли с моего лица.
Теперь катрены и канцоны
Душа смакует без конца.

Решайтесь, мисс моей Вселенной!
Я вечность так могу стоять.
Вс╦, что имею - вено, вено,
А Вам - казнить или принять!

ТВОРЧЕСКИЙ КРИЗИС

Стихи мне не давались, хоть убей.
Уже и май расцвечивал природу,
В неугомонной прыти и гульбе
Резвилось сердце, как в былые годы.
Вокруг играло, пело, и вело
На подвиги обычно скучных граждан.
И воздух пах гвоздикой и вином,
Безумно пряно и безумно бражно.
Но строфы были так же холодны.
Но рифмы были так же тривиальны.
Хромали стопы, были сплошь бедны
Лады аллитераций. И повально
Обрушивались дольник и пеон,
На благовест окрестный невзирая.
И Бог смеялся, знал один лишь Он,
Чем платят за глоток земного рая:

ДОРОЖНАЯ

Какое хлопотное лето!
Пожалуй, лишь на кромку света
Еще бродягу не швырнуло -
Дорог нежданных кутерьма.
Морских песков ночная тяжесть
На мокрых почерневших пляжах -
Всю душу грешную продуло,
А не прибавилось ума.
И в ресторанах привокзальных,
Приемля жизнь, как наказанье,
Свожу я, "Гжелку" опорожнив,
С концами, кое-как, концы.
И вс╦ клюю усталой птицей
Прозрений горечь по крупицам,
Как яд рябины придорожной
Клюют скворцы:.

НЕПОГОЖЕЕ

Небо на крышах домов развалилось,
Брюхо себе обдирая о кровли.
Нет, у такого не выпросишь милость,
Милости малость, и я приготовлюсь
Жить эту жуть, привыкать к трафаретам,
К мареву дня, спеленавшему дали
Серою пленкой дождя. Как с лафета
Пушкой дымит сигарета печали.
А для печали причин в общем нету.
Все лишь придумалось этой разрухой
Крепко пьянящего, бражного лета.
Что от него мне осталось? Лишь рухлядь
Прелой, промокшей листвы под ногами,
Остовы летних кафе в старом парке,
Да самому непонятные гаммы,
Что лишь вчера были звучны и ярки.
День превратится опять в ожиданье
Жадное, жалкое, смутное, злое.
Ждать, что не жить или жить в наказанье
То ль за грядущее, то ль за былое.
Жду и не знаю чего и откуда.
Жду, убивая лениво минуты,
И ненавижу глупца и зануду,
То есть себя! Всем, что есть во мне! Люто!
Где ты теперь, забияка и ухарь,
Пьяница вольный, счастливчик, мальчишка?
Падает небо и падаешь духом?
Нет разлюбезный мой, это уж слишком!
Осень внутри твоих глаз, не снаружи.
Нюни не день распустил непогожий.
Это не тучи стреляют из ружей.
Это не воздух простужен до дрожи.
Просто ты снова воюешь с собою.
Молишься богу чужому с похмелья.
Свистом исходит душа из пробоин
В дантовы девять кругов подземелья:
Вс╦ разрешится, вс╦ будет иначе,
Если проснуться, всего лишь проснуться
В мире, где три полногрудые прачки*
Хлещут о камни белье и смеются...

Вера. Надежда. Любовь. Тем и живем!

ДИПТИХ О ВРЕМЕНИ

Я пафосом раздавлен, как трамваем,
Разбит в лепешку, весь прокручен в фарш.
Едва глаза, проснувшись, открываю,
Так заступаю, кажется, на марш
Очередной в прекрасное дал╦ко,
Которое, как прежде, далеко
И чувствую товарищеский локоть
С утра: в очередях за молоком.
От утреннего гимна до ночного
Я со страной, я весь в бою за мир,
За урожай, и даже, право слово,
Во имя мира стал ходить в сортир.
Мы все живем не абы как, во имя
(Я правда это имя подзабыл),
Во имя жнем, во имя доим вымя
И льем металл, покуда хватит сил.
И смысл нашей жизни очевиден,
Жить так, чтобы когда-нибудь потом
(Возможно на гражданской панихиде)
Нас добрым словом помянул партком:

Чем выслужиться, отличиться чем бы?
А взять и сунуть Путина в учебник,
И написать открыто и по сути:
"Он был велик с пеленок, дядя Путин!
Каким он был прелестным карапузом
(не то, что вы - родителей обуза),
И на картинах Джотто, там где путти,
Там каждый ликом, что младенец Путин.
А пацаном каким он был преславным -
Все шли налево, он пошел на "право".
И вместо безнадзорного футбола
Шел на дзюдо в свою родную школу;
Не нюхал клей, не пил в подъезде пиво,
А все корпел над книжками, счастливый
И всякой там безнравственной музы`ке
Предпочитал заморские язы`ки.
И в старших классах не был он капризным,
Не заходился в раже от стриптиза,
Косяк не забивал, не крыл всех матом,
Таким вот был он школьником, ребята.
Он твердо верил в свой прекрасный гений
И даже свой дневник для наблюдений
За всем и всеми вел всегда прилежно.
То, что случилось было неизбежно.
Вот Путина портрет на развороте.
Пусть курс наш завершится звонкой нотой,
Пусть прогремит в "Единстве" обалдуев:
Да здравствует, гарант наш. Аллилуйя!!!"

УЕДИНЕНИЕ

Устал - хочу лишь скрыться от людей
Да смаковать вино уединенья.
Забывшему свой храм, мне в воскресенье,
Теперь от боли где укрыться, где?
Мы сонные, безропотные рыбы
В очерченных кругах своих лачуг
Трепещемся: " уж мы бы, мы бы, мы бы,
Когда б хотели, выплыли за круг!"
Но за чертой воды уже не стало,
И там, в конце запретного начала
Ты задохнешься, высунув свой рот,
Никто и плавников не соберет.
Глаза мутнеют от слепящей дали,
И хочется уже вернуться в дом,
Где Некто нас все время наблюдает
И сыплет крошки в ящик под стеклом:

ОСЕНЬ В ЯРОСЛАВЛЕ
Ю. РУДИСУ

Глаза продрать. Залезть под душ холодный.
Дуть чай. Смолить отраву натощак.
Недели канителью. Годы. Годы.
Застыла жизнь. Нет сущего в вещах.
Рекламные плакаты сплошь картинны.
Лоточницы. Газеты. Маскарад.
Кагор церковный тайно хлещет инок.
Он осень осеняет до утра:
Шаги прохожих утренних - токката,
Прокрученная пленкою назад:
Там, у дверей дежурных адвокатов,
Отчаянно-молящие глаза:
В авто - Шопен (!?) Кассетка шепелява,
Как жизнь моя, затертая до дыр.
И шлет Господь маляву за малявой
О том, что перевернут этот мир.
Крошатся листья писем этих, рвутся,
Прилипнув к торопливым каблукам:
Две девочки в песочнице смеются
Откуда-то совсем издалека:

РОМАНС
Ивану Пожалуйста

Какую б строчку, строфу ни взять,
Где даже удаль и раж лихой,
Но одиночество опять, опять
С любого места моих стихов.

В какие б дали ни гнал коней,
До дна за дружбу пил полный рог,
Но одиночество больней, больней
С любого места моих дорог.

Каких красавиц сводил с ума,
Теряя разум еще сильней,
Но с одиночеством роман, роман
С любого места любви моей.

Я знаю, знаю, что одинок
В стихах, дорогах, любовях был,
Но ты надежду найти бы смог
С любого места моей судьбы:

Д. Эфендиевой

И вс╦ не так, как у людей!
Ну вс╦ не так!
Не делают меня мудрей
Мои лета.
Не убавляют пыла чувств
(Уж сам не рад)
Огни, в которые лечу.
Их ад. Их чад.
И где ж мой Новый Орлеан?
Уйд╦т заря
За чужестранный океан.
В джаз декабря.
А здесь в рождественской ночи,
Средь п╦стрых лент
И ярких вспышек вс╦ молчит
Мой Диксиленд.
И что там джаз?
Хотя б один аккорд скупой.
Скрипит тысячелетье в нас
Дверной скобой.
И пропускает в немоту,
Снежком соря.
Не просочится за черту
Джаз декабря.
Обронит ночь безмолвный жест,
Как те Цари.
Тысячелетья сложит в крест.
Умри. Умри.
И хлопотливая душа
Зайд╦тся зря:
О, дай послушать не спеша
Джаз Декабря!

Химере

Вс╦ замерло. Я небо просверлил
Рапидом взгляда чуткого, но тщетно.
Мне режет слух тот неуемный щебет,
Который слышать свыше всяких сил.
Весь этот мир от звезд до погребов,
Как чат пустой, где черный омут в белом -
Мистерия, где как бы "а капелла",
А разобраться - шум сливных бачков.
Христос фигуркой из папье-маше
Висит над аппликацией столетий.
И не хватает, как всегда, на свете
Живой души другой живой душе.
Где ты, дитя ехиднино, теперь?
Ужель презревши облик свой эллинский,
Ты стал чуть-чуть смешным влюбленным принцем?
Не чудище прекрасное, не зверь,
Не тот уже спасительный мираж,
Который и хранил от наважденья
В материях всеобщих заблуждений,
Попутчик мой, товарищ мой и страж.
Как чуждо небо - тьмы бездонной грим!
Тезаурус души разодран в клочья,
И выразить всю боль уже нет мочи,
И умереть нет мочи, хоть умри:

ЖИВУ

Живу, как неумь - впопыхах
Да спохватившись!
Вс╦ пляшут стрелки на часах
С делений сбившись.
И смотрят третьи петухи
С немым укором.
Вино, залитое в мехи
Прокиснет скоро.
Прогоркнет золотистый мед
И почернеет.
У нас вс╦ время - "время жд╦т".
Глядишь успеем!
Но занавес почти, как хлыст
Спадает резко.
И я так судорожно быстр
К финалу пьески.
Так бесконечно суетлив
В спохвате этом,
Зло дуя в мертвые угли
Былого лета:

************
И снова ожиданье снегопада.
Вс╦ скрыто за кулисой октября.
Мой город, как забытая эстрада,
Скрипуч и темен, прелым чем-то прян.

Искрится грязь, окаменев под утро,
И связанная паузами жизнь
Неспешно распускается на сутры
Из грубой правды и тончайшей лжи:

ЧЕРТОПОЛОХ

Черновики, черновики:
Чертополох черновиков.
Как многоточия легки
В стихах, набросанных легко!
Какой чудовищный размах,
Какой беспомощный намек!
О, как дышалось впопыхах!
О, чем дышалось между строк?
В каком неведеньи святом
Блажил юродивый во мне,
Чистейшим помыслом влеком,
Прокалывая светом нерв.
О, как тогда колюч был нрав!
О, как тогда пунцов был стыд!
И как я, в сущности, не прав,
Когда чертополох горит:

СТИЛИЗАЦИИ

Он явно мирозданием увлекся,
Создатель наш, о, как он плодовит!
Он все смешал, любитель парадоксов,
А нам теперь вот мучайся, живи:

Ну ладно бы Эдем: Адам и Ева,
Рули веслом, толкай небесный челн,
Но почему рептилию на древо,
Но яблоко для каждого - зачем?

Ну ладно б страх, который вроде стража,
И разум, чтобы сразу не пропасть,
Но почему греховною поклажей
Лежит в душе предательская страсть.

Ну ладно жизнь насмарку отчего-то
И смерть насмарку - вс╦ туда-сюда,
Но для чего еще разбор полетов
И приговор последнего суда?

2. ПИСАТЕЛЬ

Он каждый вечер пишет свой роман.
Он дышит пылью сумрачных архивов,
Он древние штудирует тома
Неторопливо и нетерпеливо.
Он видит из раскрытого окна
В конвульсиях рекламного неона
Кровь Сиракуз - в Сицилии война,
Манипулами гибнут легионы,
Но во главе блистательных когорт,
Он - сам Марцелл, карающий пурпурных,
И он пуниец пленный, что на борт
Триремы поднят был под марш бравурный,
Чтобы потом шутя изображать
В навмахии участника фиаско
При Милах, для чужого куража
Идти ко дну в смешной актерской маске.
И он же, вдруг, за миг преобразясь,
Уж Янус, отворивший двери града,
И он - Ваал, который устыдясь
Напрасных жертв, лежит во прахе рядом:
Вс╦ гуще за окном вечерний мрак.
Он пишет жизнь свою и как лекарство
Глотает воздух, и стоит он так,
Как бог без храма, царь без государства.

* * *
Уш╦л в пирушки с головою,
А раньше в этом был скромней.
Взыграло что ли ретивое
Так не ко времени во мне?

Пока пылинки легче сердце
От крови, смешанной с вином,
Я задаю такого перца!
Такое выдаю кино!

Я удивляю всех стократно
(Как будто жить едва учусь)
Наивностью невероятной
И непосредственностью чувств.

И как в последнюю плеяду
Последних же удалых лет
Со мной нет роздыху и сладу,
И удержу на дурня нет:

А. КАЗЬМИНУ

Не успевает торопиться,
Мой друг, опять спешащий жить.
В спираль скрутившись, год промчится,
Но вроде не о чем тужить.
Скажи мне, Лешка, что за мука
Писать стихи о небылом?
Ведь прошлое - мотель для скуки.
А будущее - новый дом.
И не веди подсчет суровый
Календулам минувших дней.
Есть мир. Есть жизнь. Есть боль. Есть слово.
Все то, что б стать еще мудрей!

ФИЛОСОФИЯ ГОРОДА

Первый трамвай прозвенел под моим окном -
Что-то около пяти по спирали времени.
Только ветер на улице, да еще за вином
Дворник Миша ид╦т, как ходок до Ленина.
Похмелился. Теперь он - Каррерас, теперь он Бог,
Партитуру листвы он метлою переворачивает
И поет. За чекушку, вдобавок, он точно бы смог
Петь хоть в женской капелле, хоть в хоре мальчиков.
Вот и шесть уже. Лает добрый соседский пес.
Так и будет на жизнь свою лаять и лаять отрывисто.
Я ж ему, чудаку, и костей вчера, и карамели принес,
А он, шавка, косится и доброму слову противится.
Открываются храмы и бани, жилые дома,
Но дома в своих кодовых куртках, скорее лишь щурятся,
Исподлобья глядят, а на улице, все-таки, май.
В семь утра уж светло, и чего там от страха кочуриться?
В девять городу тесно, он толпами, бедный, набит.
На расплющенных улицах трудно дышать от стеснения.
- Как пройти? - А откуда здесь сказочный вид?
- У меня ведь планерка, товарищ, имейте хоть каплю стеснения:
На асфальте уже растеклись два пломбира и их
Голубь важно клюет, разыскавши заветные сладости.
На скамейке влюбленный пацан что-то пишет про вихрь
Своих чувств, недотепа, не чувствуя, может быть, малости.
Город мой не умолкнет, я знаю, хотя бы на вдох:
Перестук-перезвон заглушаются лексикой смачною.
Я хочу пить свой кофе, ловить своих мысленных блох.
Я хочу на себя самого быть сегодня потраченным.
Но и там, в облюбованном скучным поэтом раю,
Раздвигаются стены в масштабах планеты зашарпанной.
То мобильник звенит, то TV разрушает уют,
Я беру карандаш и рисую всех детскими шаржами:
Этот - вылитый я, этот снова, и этот, и тот! -
Завсегдатаи города, всем и всему надоевшие.
Наше небо направлено, словно бы вражеский дот,
На всех нас, чтоб спалить наши души не переболевшие.
Девятнадцать ноль-ноль. Все кастрюльные крышки гремят.
Все домашние кошки, выходят во двор, облизнувшись.
И на кухнях такой же, как в душах удушливый чад:
Отчитать сво╦ чадо, проверить дневник и покушать.
А потом снова ночь и сигналок случайный фокстрот,
И какой-то прохожий проходит себя незаметно.
И младенец-земля, вдруг, для манны откроет свой рот,
И момент улучив, сплюнет кашку противную эту.
А потом прозвенит под окошком трамвай, как всегда.
А потом дядя Миша на ходку пойдет непременно:
И скажу я всему, что есть сущего: все-таки, да!
И оно мне ответит взаимностью всей откровенной!

ХУЛИГАНСКИЙ ЭПИЛОГ

Предложили составить "Избранное".
Глянул в душу - одно "Подзаборное".
Если б так было в песнях у Визбора,
Он бы умер тотчас от позора.

Если так бы являлось у Кушнера
Александра Семеныча слово бы,
Кто б поэзию Кушнера кушал бы?
Кто б ни начал, как яд выплевывал.

Если б Лосев, зайдясь в истерике,
Обнаружил подобные ляпсусы,
Лосев бросив свои Америки,
В Трубецкие ушел бы Ляписы.

Если б так у Тушновой вырвалось
По великому опьянению,
Е╦ вывернуло бы и вырвало
Не салатом - стихотворением.

И Самойлов Д., вспомнив с дрожью бы,
Что в семь лет мог писать такое,
Мне при встрече бы дал по роже, блин
И больничного дал покоя.

Что таить, и последний песенник
От подобной строки в припевчике,
Позабывши про мзду, повесился,
При Шуре и при прочих девочках.

Эта шутка, конечно, спорная.
Я шутить бы тут мог до упора бы.
Только это пустое, вздорное -
Муза ждет меня подзаборная!

другие сборники