| |
Два стихотворения о войне
Машинка
Мальчик хныкал, плакал, канючил:
Мама, мама, где моя машинка?
Моя новая красная машинка?
Я ею не успел наиграться,
А она сегодня пропала.
Вот вернулась мама с работы,
Прибрать решила в квартире,
Отодвинула диван, что в гостиной,
И там, среди хлама и сора
Нашла она детский носочек
И покрытую пылью машинку.
То-то радости будет ребенку!
Села мама на диван, что в гостиной,
Долго-долго лоб ладонью терла,
Будто что-то силилась вспомнить.
Ах да! ведь ребенка-то нету,
Его в прошлом году схоронили,
Он погиб при минометном обстреле.
Эту женщину долго лечили
Лекарствами в белой больнице.
Она теперь совсем спокойна,
Только в памяти бывают провалы.
Эта женщина садится в автобус,
По улицам города кружит,
На последней сходит остановке,
Поднимается к сосновому лесу,
Годовалую находит могилу.
Здравствуй, сынка, вот твоя машинка,
Твоя новая красная машинка,
Наконец-то она отыскалась,
Ты ведь радуешься, правда, сыночек?
Ты играй, а я рядом побуду,
Ты играй, а я рядом побуду.
Тель-авивская колыбельная
Спи спокойно, маленькая киска,
Спи спокойно, маленькая киска.
Ты не бойся - выстрелы не близко,
Минометы ухают не близко.
Шум да гам - ведь это просто диско,
Это музыка играет в Дольфи-диско.
Ночной полет
Мы снова стоим в Шереметьево,
(Как скоро и как опрометчиво!),
И метят оранжевой метиной
Наш скорбно-убогий багаж.
На улице мокрое месиво
Мелькает, молотит и мечется,
Неужто, неужто отменится
Полет, столь спасительный, наш?
Но к трапу железного Боинга -
Пространства лихого убоинга -
Тебя и меня подвезли,
Над речкой, откосами, плесами
Летим, оттолкнувшись колесами
От мокрой московской земли.
Наутро проснемся под пальмами,
Отсюда невидными, дальними.
Мы больше не будем печальными
В невиданной дальней дали...
Ночь
Заснул Бней-Брак в молчаньи улиц,
Ешив, домишек, синагог,
Деревья серые согнулись,
Горбушкой скорчился порог.
Недвижны, спят конторы, лавки,
Лишь кипарисы, как булавки,
Проткнули неба немоту,
Косноязычья ком - во рту.
И вдруг я вижу - это не Бней-Брак,
Бердичев это иль Острополь.
Бней-брачной ночью так остра боль,
Как будто жив мой давний враг.
И Тот, кто нас на нити держит,
Разбил, как чашу, Умань, Бершадь -
Они теперь - безумань, бредшадь,
Там кошка ржет и лошадь брешет.
И я спросила Небеса:
- Зачем безумный этот вихрь
Меня пронес, подняв за вихор,
Через моря, через леса?
Ответ неясен был и строг:
живи пока,
копи слова
для новых строк.
Обет
Нестройное гуденье синагоги,
Тропическая сонная пчела,
Гром лайнера, томительный и строгий,
И яростно-надрывный крик осла
Озвучили молчанье древних гор,
Их меловые желтые отроги.
Где б ни живи, и где бы ни умри я,
Тебя я буду слышать, Самария.
Самария, домик в горах
Там на веранде старые качели
Качаются, непрочны и тонки,
Как водоросли в заводи реки,
Тропинку проложили мураши
К забытому на столике печенью,
И дали открываются с вершин
С прожилками дорожного теченья.
Непрочный, нежный, хрупкий, слабый мир!
Тебя железным вымерял аршином
И разделил солдат-номер-один,
Присягу дав неведомым старшинам
Песнь субботы
Игра огня на серебре,
Дым черный кружевной.
Суббота - времени дворец
За вечною стеной.
Покой ногам, душе - приют,
Конец - делам земным,
"Придите, ангелы, - поют
Отец и дети с ним.
Дымится в супнице бульон
Янтарный, золотой,
Споемте "Барух, Эль Эльон,
Дарующий покой".
Покой ногам, душе - приют,
Конец - делам земным,
"Придите, ангелы, - поют
Отец и дети с ним.
Блажен, кто ведал счастья миг
Под крыльями Шхины,
Закончен день, весь мир затих,
И свечи зажжены,
Покой ногам, душе - приют,
Конец - делам земным,
"Придите, ангелы, - поют
Отец и дети с ним.
Старухи
1.
Зеленая волна и небо синее,
И легкое весло из алюминия
Волны коснулось слитной пятерней.
Старуха Шапокляк сидит на пляже -
Все, жизнь прошла. И не припомнишь даже,
Какой была ты занята возней.
Летели кошельки, туфтой набиты,
И падали на каменные плиты.
И вот итог - невзрачный берег, мол,
Восточные тела чернее смол.
2.
Старуха Изергиль сидит в кафе
И чашечку подносит с "капучино"
К сухим губам. Ей странно, что мужчины
Ее оставили. Других сыскали фей?
Ей чудится - она еще юна,
И полон сил давно остывший остов,
Как в девятнадцать, смотрит в девяносто
Глазами жадными на улицу она.
А улица - бульвар Бен-Гурион -
Мороженое лижет у киоска,
Рокочет рок-н-ролл, горит неон,
Мелькнул автомобиль - тугая блестка,
Официантка с грацией подростка
На блюдечке несет "Наполеон"...
Чужие боги
Хамсин оборвался внезапно,
Не знаю, на свете каком я,
И солнце уходит на запад
В лиловые рыхлые комья.
Деревья на нашем бульваре
Цветут одичало и пышно,
Еврейка в сиреневом сари
Ребенка окликнула: "Кришна!"
Зачем не позвала: "Авремл!"
Зачем не окликнула: "Шимен!"?
Чадили всю ночь воскуренья
Перед божествами чужими.
Чудовищ нелепых и пришлых
Баюкала странная мама,
И плакал над маленьким Кришной
Невидимый Бог Авраама
Хасидская свадьба
1.
Закончилась эпоха узких юбок,
Кому-то неподаренных улыбок,
Эпоха предвечерней тихой грусти
И век детей, затерянных в капусте.
Родня и гости пляшут для невесты,
Уж белые столы от снеди пусты,
Сошлись подружки кругом слишком тесным,
Завидуют тебе немного. Пусть их!
2.
Вот хасиды танцуют - рука в руке,
А в зеркальном и синем, как лед, потолке
Их отражения - вниз головой -
Тоже ведут хоровод огневой.
Синий штраймл отраженного дроли
Видит невеста - прекрасная Цира,
Родня и гости играют роли,
Послушные воле Хозяина мира.
3.
От всех отрешенная, всех наблюдаю,
К окну подлетаю, к стеклу припадаю,
Невеста мне машет рукою в перчатке,
А скрипки печали
Скрепили печати.
Мы пойдем в Иршалем
В небе звезды зажглись - загрузился компьютер небесный,
Поднимаются окна, и в каждом - особенный знак,
- Выйди, выйди, мой друг, - слышен голос, - навстречу невесте,
Мы пойдем в Иршалем, мы покинем постылый Бней-Брак.
Как малауах желтый, луна нависает над миром,
Каждый день от нее отрезает кусок за куском,
- Отчего же ты медлишь, - доносится голос, - о, милый,
Мы пойдем в Иршалем по тропе, занесенной песком.
На малауах лунный намажем овечьего сыра,
С темно-алой аджикой его по дороге съедим,
Мы оставим наш город печальный, унылый и сирый,
И привет принесем Иршалема каменьям седым.
Грустный ветеран
Аргентинское танго играет
на пляже вблизи Тель-Авива,
Ходят пары по кругу
Вальяжно, неспешно, лениво,
На мужское плечо
Загорелую шею склоняя,
На асфальт раскаленный
Тряпичные туфли роняя.
Вертит даму киббуцник
Точно трактор - брикеты соломы,
Директриса танцкласса
Плывет от жары и истомы,
За очками не пряча
Сиянье восторженных глаз:
Ну еще бы! Ведь с ритма
Ни разу не сбился танцкласс,
И поет аргентинское танго для них
Еще раз, еще раз...
Почему ты один,
Ты один там стоишь, дядя Сема?
Почему, почему
Ты сегодня такой невеселый?
Ты ведь помнишь - неслышно,
В том далеком году - невесомо,
в том осеннем лесу опадал
Увядающий лист...
Так прими это море,
Прости это лето,
Не злись!
Лето, осень
Под пятой жениха тихо хрустнул стакан,
И разбился, как стены чертога.
Страсти яростный миг, суховейный сиван,
Время свадьбы народа и Бога.
Так воспойте же, флейты, величие уз,
Заключенных под бархатной сенью,
Но уже приближается месяц тамуз
И конец наступает веселью.
О, еврея душа! как поверженный Храм,
Тайно плачешь о счастье и славе,
И, скорбя, не притронешься к царским дарам
В жаропышащем месяце аве.
Скоро лето пройдет и наступит тишрей,
Дождь падет на иссохшую душу.
Под небесным шатром, среди желтых полей
Долгожданную выстроим кущу.
Суккот
* * *
В сукке укрыться от арабских пуль
Спешим мы под соломенную кровлю.
Как страшно, что закончился элуль
Господним гневом, грохотом и кровью.
Прозрачной крыши дырчатая тень,
Фонарики и пестрые тряпицы.
Губителю вовеки не пробиться
В заветный рай двенадцати колен.
Они сидят среди фанерных стен,
Им, слава Богу, есть о чем молиться...
Прабабушке
Набить подушки пухом чистых куриц,
Кошерных куриц - в Умани иль Сумах,
Их сладко было в ту субботу кушать,
Домой с базара принесенных в сумках.
Невесткину стряпню ты хвалишь громко,
А про себя вздыхаешь обреченно:
Нет, не понять надменному потомку
Старинных таинств кугеля и чолнта.
Прабабушка, мне не сыскать погоста,
Где кадиш над тобой читает липа.
Твое лицо задумчиво и просто
Покоится в тени дагерротипа.
Сегодня солнце. С моря тянет ветер,
Белье вздувая, словно мехи кузниц.
Я на окне сушу подушки эти,
Набитые пером столетних куриц.
Останься
Мне капли бросает холодное море,
Брезгливо подальше от берега пятясь,
Под небом ненастным вздыхая и морщась, -
Так нищим швыряют копейки на паперть.
Куда убегаешь ты, злая стихия?
Мы все тебя любим - не надо, не надо!
Вот видишь - тебе посвятила стихи я,
А ты говоришь - там Париж, там Эллада.
Торжественно зимние спят кипарисы,
Дремотны древа Люксембургского сада,
У нес неспокойно. Бежали туристы.
Стихия, останься! не надо, не надо...
Конец купального сезона
Безвременно ушедшие от нас,
Златые волны моря средиземна
О скалы бились миллионы раз,
Как Андромеда, яфская царевна.
Ее дворец от моря не спасли
Мальчишками построенные дамбы.
О, волны! вы в пучину унесли
Их игры и пакетики от "бамбы".
А ветер гонит в Ершалаим тьму,
Песок сдувая с опустелых лежбищ,
И все равно разбойнику, ему,
Кого дразнить - Афины или Лесбос.
Три розы
Якобы с турецкого (или персидского)
1. Роза первая. Туюг
Качается и плавится сосна,
Отряхивая веточки со сна,
Ей чудится - нектар течет с ос на
Кору ее, что стала вдруг тесна.
2. Роза вторая. Рубаи
В солнцем сожженных лесах не поют соловьи,
Но и в пустыне возможно писать рубаи,
Хоть не заплатят за них никогда ни агоры,
И не посмеешь стихи продавать за рубли.
Карминный цвет крахмалистой бататы,
И солнечные красные гранаты,
О девы! не зовпте в супермаркет,
Ведь я там оставляю пол-зарплаты.
Не терзай меня страшным виденьем, Омар!
Наша жизнь на Востоке - не рай, а кошмар!
Вот поднялся визирь наш к мечети Омара,
А раис уж науськал своих янычар.
3. Роза третья. Газели
В стране, где поклоняются Изиде,
Мне голос был: вернись в Сион, изыди!
Вернись, вернись, приди в страну газелей,
Не размышляй о горестной планиде.
Но я была грустна, все причитала -
Ведь я тогда не знала о касыде.
И об отъезде, горечью объята,
Я говорила, как о суициде.
Но духом ослабев, опять воспряла,
Я золотого города при виде.
Туюг слагаю, рубаи, газели,
И вот уже мечтаю о касыде.
(Они имеют к тюркам отношенье,
Как к египтянам - ария в "Аиде".)
О девы! не любовь я воспеваю -
Страну мою, что плачет о Давиде.
P.S. Поскольку ты в "Симург" меня зазвала -
Газели посвящаются Ехиде!
|