Наум БАСОВСКИЙ
ПАМЯТИ ВЛАДИМИРА СОКОЛОВА
Вот и ещ╦ одного на Руси поэта не стало.
Уш╦л он не скажешь, что молодым,
но и не очень старым:
по представлениям наших дней мог пожить и поболе,
но он - что делать? - писал стихи
и пил, чтоб уйти от боли.
А впрочем, пил или не пил,- что говорить об этом?
Если боль не жив╦т в тебе, грех называться поэтом.
Он жил, как писал, и писал, как жил,-
не суетно, не величаво;
остался с десяток нетолстых книг и негромкая слава.
Остались оттенки, полутона светлой и т╦мной муки,
прикосновения кисти к холсту, чуть различимые звуки -
звяканье льдинок,
шорох дождя,
шуршанье снега о ст╦кла,
влажный всхлип шагов по траве,
когда тропинка намокла.
Остались виденья - контуры их размыты
и свет неярок;
палевый сад в паутине снов и перестуке яблок;
приглуш╦нная речь, которой суть -
не слово, а эхо слова,-
остались не книги, остался мир Владимира Соколова.
Вот и ещ╦ одного на Руси поэта не стало.
Он жил, как писал, а писал, как жил,
и сердце его устало.
И земля, на которой росли стихи,
покрылась ч╦рной травою,
и дерево в ч╦рных листьях стоит, живое и неживое...
Март 1998
ВТОРОЙ ТРИПТИХ БЕЗ НАЗВАНИЯ
1.
К сожаленью, картина знакома:
человека выносят из дома,
и за ним закрывается дверь.
Остаются в умолкнувшем доме
пожелтевшие снимки в альбоме,
стопка справок, ненужных теперь.
Остаются ножи и стаканы,
иногда - пустячки-талисманы,
без которых непрочен покой.
Иногда остаются блокноты,
а в блокнотах стихи или ноты
или формулы строгой строкой.
Ну, а если ни строчек, ни знаков?
Неужели исход одинаков,
и вс╦ то, что прожил,- ни к чему?
Ел, трудился, любил, огорчался -
и достаточно этого часа,
чтобы вс╦ усвистело во тьму?!
Что же там, за незримой преградой?
Поначалу ответа не надо,
а потом закружит круговерть...
Знаем только: уснуть - не проснуться,
и не ведаем, как прикоснуться
к этой тайне по имени Смерть.
2.
Кто видит свой удел в удаче
всех раньше быть на распродаже
или в собрании публичном
всех громче прокричать сво╦,-
пусть тешатся! - имеют право
и, безусловно, в ч╦м-то правы:
никто не скажет, что излишни
еда, одежда и жиль╦.
И вс╦ же, в гонке не дурея,
раздумчиво растут деревья,
и так же поступают люди,
что жить умеют без надсад.
А кто подталкивает время,
того отталкивает время,-
так сказано ещ╦ в Талмуде
тысячелетия назад.
Тот, кто согласен с этим словом,
найд╦т и в жребии суровом
очарование покоя,
непритязательный успех.
А тот, кто вырвался в забеге,
однажды вспомнит о ночлеге:
на свете место есть такое -
оно уравнивает всех.
3.
Белые плиты, серые плиты,
ч╦рные плиты солнцем облиты.
Страсти, победы, беды, обиды
ждут за оградой, тихо скуля.
Т╦мные кроны. Тени на плитах.
Нет именитых, нет знаменитых.
Длинный,
спокойный,
медленный свиток -
прах поколений держит земля.
Нет именитых, нет знаменитых,
нет сановитых - делится свиток
лишь на забытых и незабытых,
вс╦ остальное - просто слова.
Падают башни, рушатся стены,
сонмы героев сходят со сцены,
плиты ложатся так постепенно,
так постепенно всходит трава.
Вот и проходит время земное.
Как это странно - стать перегноем,
чтобы на почве, вспоенной зноем,
рос виноградник, овцы паслись!..
Время стирает знаки на плитах -
и на базальтах, и на гранитах.
Лишь раскал╦нный золота слиток.
Лишь голубая вечная высь.
Сентябрь 1997
П Е С О К
Человек проживает в пос╦лке на границе с пустыней.
Домик его, как в сказке, не низок и не высок.
За день дом раскалится, за ночь слегка остынет,
и на вс╦м, чего ни косн╦шься, тонким слоем песок.
Песок составляет почву для небольшого сада,
песок хрустит на леп╦шках, скатываясь по волосам,
и сколько ни чисть одежду, с ней никакого слада:
песок приносится ветром и приползает сам.
Каждодневно употребленье мет╦лки и пылесоса;
так проходят недели, месяцы и года,
и становятся риторическими о смысле жизни вопросы,
ибо всегда так было, да и будет всегда.
Каждодневны заботы, и не дождаться отсрочки -
песок в ничто превращает дерево и металл,
и в некий день ординарный человек доходит до точки
и прекращает бороться, потому что устал.
А что ещ╦ оста╦тся грустному и седому?
Он ни на что не надеется и ни к чему не влеком,
и почти равнодушно смотрит в окошко дома,
которое до половины уже занесло песком.
Январь 1998
x x x
Когда открываешь любую дверь на сво╦м пути -
пусть в хорошо знакомом, даже собственном доме,-
всегда есть шанс что-то за дверью найти,
что окажется вехой излома в рутинной доле.
Ты глядишь и не знаешь, это правда или обман,
ты глядишь и не знаешь, бояться ли, веселиться,-
словно открыл наугад повесть или роман,
где тебе неизвестны автор, сюжет и лица.
Бывает, ещ╦ не поздно тихонько дверь притворить
и в сторону отойти с головой, втянутой в плечи,
а потом иногда вздыхать, что мог судьбу сотворить,
но этому предпоч╦л проедание собственной плеши.
И вс╦ же шанс оста╦тся, и многократно дверь
появится перед тобой, привидится или приснится,
и, в памяти прокрутив длинный список потерь,
однажды решишь наугад перевернуть страницы.
И вдруг поверишь сюжету, смутному, как дым,
случайно услышанной фразе, зайчику на паркете -
и вс╦ начн╦шь сначала, и, может, станешь таким,
каким тебя задумал Автор всего на свете.
Март 1998
x x x
В.
После пыльного щебня крутых и прерывистых троп,
после пищи случайной и жажды вблизи водо╦ма -
молодое вино, сыр, маслины, леп╦шки, укроп,-
что ещ╦ пожелаешь для позднего ужина дома?
Время близится к ночи, и стол наш накрыт на двоих.
Время тихой беседы и еле заметного хмеля.
И уходят заботы из будней моих и твоих -
отлетели они, отболели они, отшумели.
И недаром у нас на столе молодое вино,
чудо рук человеческих, равно и чудо природы.
Терпковато оно, и чуть-чуть мутновато оно,
и невнятно оно, как и мы в наши юные годы.
Но когда пожив╦шь на земле и натерпишься всласть,
ощущаешь под вечер особую прелесть в канонах:
забирают над нами почти необъятную власть
ж╦лтый сыр, и трава, и леп╦шки с камней раскал╦нных.
Февраль 1998
В ДОМЕ ПРАЗДНИК
Майе ДОБРЕНКО
В доме праздник - день сотрясенья
обоняния, вкуса, слуха!
К четыр╦м часам в воскресенье
собирается вся мешпуха:
т╦тя Аня и т╦тя Мейта,
т╦тя Мура, дядя Абраша...
Вот запели скрипка и флейта -
радиола светится наша.
Т╦тя Аня приходит с Майей,
т╦тя Мура приводит Риту...
Баба Сара, полуслепая,
не спала, фаршируя рыбу.
Всем в застолье тесно немножко,
но причин для обиды нету:
винегрет, форшмак и картошка,
а потом ещ╦ и котлеты,
да бутылка с головкой белой,
да бутыль домашней наливки,-
и куда-то уходят беды,
и светлеют т╦мные лики.
Анекдоты, подначки, песни,
и куда-то уходит горе,
и не выдумать мне чудесней
дня, когда вся мешпуха в сборе.
Я дежурю при радиоле -
мною пост высокий достигнут:
я обязан менять иголку
после каждых семи пластинок.
И танцуют Майя и Нухим,
и танцуют Белла с Андреем,
и мечтаю единым духом
как-нибудь повзрослеть скорее,
чтоб хватить вместе с ними лишку,
рассказать анекдот сол╦ный...
Ах, какой я ещ╦ мальчишка,
ах, какой я ещ╦ зел╦ный!
В голов╦нку детскую разве
хоть на четверть мига пришло мне,
что сегодня кончится праздник,
и опять становись в оглобли?!
Зажигается вечер летний,
и уходят гости из комнат,
и не знаю, что я - последний,
кто когда-то об этом вспомнит.
Февраль 1998
x x x
С какого бы краю ни ш╦л я, надежда слаба
причину узнать, почему оказался я с краю.
Не я выбираю - меня выбирает судьба:
ведь это лишь видимость - думать, что я выбираю.
И тут не пройд╦т прогулять и сказаться больным -
да так ли уж трудно над строчкой неделями биться?
Быть в центре событий судьба повелела иным,
а мне поручила невидную роль летописца.
Но то, что я мог называть бы творением рук,-
не хроника фактов: для этого есть и газета,-
а л╦гкий, прозрачный, почти что неслышимый звук,
который ложится на вс╦ полнозвучие света,
меняя тональность - чуть-чуть, незаметно, едва,
но так, чтобы в мире, где будни скупы и жестоки,
знакомые с детства, зат╦ртые с детства слова
рождались опять и свои открывали истоки.
Сентябрь 1997
x x x
Когда ты приобщился по судьбе
к Ирушалаиму святому,
нелепо культивировать в себе
александрийскую истому,
глотком кофейным ублажая рот
в тягучей медленной беседе,-
и век не тот, и жизни темп не тот,
да в общем и не те соседи.
Куда как просто:
сесть с утра за стол,
и к часу дня уже готовы
каирский рынок и пирейский мол,
венецианские гондолы -
слова из умных благородных книг
с изящным отзвуком былого...
Но только город, что в окне возник,
родился от иного слова -
из древних тех, что все напереч╦т,
как свет и тьма, земля и небо...
Здесь, как нигде,
прозрачен небосвод
и необычно плотны недра.
Душа спокойна в дружеском дому
в том городе, где я не лишний,
где равно со смирением приму
вс╦, что запишет мне Всевышний.
Ноябрь 1997