В основу статьи положен текст доклада, прочитанного на международной конференции "Пушкин-европеец", проходившей в Риме и Венеции 13-17 октября 1998 г.

В декабре 1912 г. русские футуристы опубликовали скандально-знаменитый манифест "Пощечина общественному вкусу", в котором "сбрасывали" Пушкина и других классиков с "Парохода Современности".

Футуристы боролись не с Пушкиным, а с "культом Пушкина". Как остроумно заметил один исследователь (М.Петровский), хотя футуристы и "сбрасывали" Пушкина с "Парохода Современности", но парадокс в том, что его "багаж" оставался на этом самом пароходе.

Приведенные в названии статьи эпатажные слова — из полемического доклада Д.Бурлюка "Пушкин и Хлебников", прочитанного в ноябре 1913 г. в петербургском Тенишевском училище. Этот футуристический тезис Бурлюка, направленный против Пушкина, был сформулирован на два года раньше его знаменитых антипушкинских строк из стихотворения "Утверждение вкуса", первоначально напечатанного под заглавием "Плодоносящие" (1915):

Загадочный оксюморон "беременный мужчина", вероятно, восходит к сербской пословице: "Све бите може, до бредь чоек" ("Все бывает, кроме беременного мужчины"), использованной Хлебниковым в рассказе "Загадочное сердце (Из черногорской жизни)". Рассказ был впервые опубликованном под псевдонимом "В-кiй" в 1913 году.

Более 85 лет назад, в марте 1913 г., в Риме на художественной выставке возник конфликт между двумя русскими поэтами. Синдик акмеизма Сергей Городецкий вызвал на дуэль мэтра символизма Вячеслава Иванова. Ссора произошла из-за Пушкина; это случилось в футуристическом зале и на фоне, что важно подчеркнуть, картин итальянских футуристов. Присутствовавший при ссоре журналист М.М.Гаккебуш, редактор "Биржевых ведомостей", рассказал о ней в Петербурге немецкому поэту-переводчику Ф.Ф.Фидлеру, который сделал запись об этом скандальном эпизоде в своем дневнике, написанном на немецком языке. Фрагменты из него были напечатаны в 1994 г. К.М.Азадовским: "Городецкий сказал, что понимает Пушкина. Иванов возразил, что он, Городецкий, — либо мерзавец, потому что лжет, либо безумец. Городецкий, глубоко обидевшись, вызвал его на дуэль. Но вскоре конфликт был улажен за двумя бутылками шампанского".

Попытаемся установить причины инцидента и понять, в чем суть спора о Пушкине. Здесь возможны различные толкования. Азадовский связывает этот конфликт с дискуссиями о современной поэзии, которые велись в печати в 1911-1913 гг. и были инициированы возникновением антагонистических символизму направлений в искусстве — акмеизма (одним из его вождей был участник конфликта С.Городецкий) и футуризма.

Между тем, на этот вопрос можно ответить более определенно — действительная причина ссоры, как нам кажется, была другая. Обратимся к историко-литературным фактам и дополнительным источникам. Частично разъяснение можно найти в сохранившихся двух письмах Городецкого к Вяч. Иванову, цитаты из которых приводит Азадовский: "Не относись к акмеизму так болезненно, — писал он из Равенны 7 апреля 1913 г. — Нет гнусности, которой бы ты в нем не заподозрил! Нехорошо! <...> Я не знаю, могу ли простить твои ругательства. Кажется, не могу уже. В зале футуристов ты напал из-за угла, как член мафии, и употребил во зло все, что нас связывает. Ты взял потом обратно свои термины. Это возвращает тебе право участвовать в полемике, но и только. И так это все было некстати именно в Риме!" В другом письме, отправленном 19 апреля уже из Петербурга, он снова возвращается к этому конфликту: "У меня досадное чувство, что мы римские дни проспорили далеко не прекрасно и только от немногих мгновений, когда шаги наши зазвенели ночью о камни, есть светлое ощущение".

Эту конфликтную ситуацию можно в определенной степени прояснить, если рассматривать ее в конкретном контексте. Скорее всего, в полемике между Вяч. Ивановым и Городецким шел разговор не только о "понимании" или любви к Пушкину. Несомненно, конфликт связан и с предшествующими событиями, которые произошли в последние месяцы в литературно-художественной жизни обеих русских столиц. Так как конфликт произошел в футуристическом зале, то можно предположить, что спор о Пушкине был связан как с программой акмеистов, так и с выпадами футуристов, или их "акциями", как сегодня бы сказали, направленными против Пушкина и других классиков, а также ниспровергательными заявлениями футуристов в манифестах и публичных выступлениях. Можно предположить, что Городецкий занял профутуристическую позицию. Более того, родной брат С.Городецкого Александр выступил как поэт (под псевдонимом "А.Гей") в первом боевом альманахе поэтов-"будетлян" (термин В.Хлебникова) — "Садке судей", вышедшем в 1910 году.

Восстановим хронику футуристических акций накануне конфликта.

В упомянутом манифесте "Пощечина общественному вкусу", вышедшем в декабре 1912 г., футуристы впервые заявили: "Прошлое тесно. Академия и Пушкин непонятнее иероглифов. Бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и проч. и проч. с Парохода Современности". Этот максималистский тезис футуристов, направленный против Пушкина и классиков ХIХ века, буквально взорвал литературную общественность и вызвал шквал обвинений в варварстве, безумии и бездарности молодых авторов сборника, которых в печати стали называть "футуристами". Травля, разного рода нападки и обвинения в печати звучали не только со стороны "желтой" прессы и обывателей, но и от представителей различных литературных группировок. Очень точно эту "охранительную" тенденцию выразил один полицейский пристав на публичном выступлении Маяковского: "Не позволю оскорблять Пушкина и прочее начальство".

Выдвинув в этом манифесте новую эстетическую программу и новые принципы поэтики, футуристы развивали и закрепляли ее в других своих манифестах, воззваниях и публичных выступлениях. Основное обвинение, постоянно выдвигаемое против футуристов, было то, что они отвергали традиции русской классической литературы и искусства. Но их декларативный тезис, внешне направленный против классики и ее языковых канонов, диалектически был обращен к авторитету Пушкина. Как известно, 1913 год в движении русских кубофутуристов был кульминационным. В начале этого года вышли новые футуристические сборники, устраивались публичные диспуты о современном искусстве, организовывались левые выставки. В феврале-марте 1913 г. вышли второй "Садок судей" с коллективным манифестом и альманах "Требник троих", в которых были опубликованы тексты Хлебникова, Маяковского, Д.Бурлюка, А.Крученых и других.

Тогда же, в феврале 1913 г., была напечатана отдельная листовка под таким же названием — "Пощечина общественному вкусу" — с новым коллективным манифестом, в котором Хлебников провозглашался его соратниками "великим поэтом современности", несущим "с собой Возрождение Русской литературы".

В это же время, 25 марта 1913 г., А.Блок сделал запись в своем дневнике, свидетельствующую о его серьезном интересе к футуристам: "Эти дни — диспуты футуристов, со скандалами. Бурлюки, которых я еще не видал, отпугивают меня. <...> Футуристы в целом, вероятно, явление более крупное, чем акмеизм". Далее в этой записи он дает тщательно взвешенную и четко дифференцированную оценку основных представителей нового течения. А сделанная Блоком через несколько месяцев, после посещения футуристического спектакля — трагедии "Владимир Маяковский" (10 декабря 1913 г.), — проницательная запись в дневнике также свидетельствовала о его верном понимании тактики футуристов и их ниспровергательных заявлений о Пушкине: "Когда я говорю со своим братом-художником, то мы оба отлично знаем, что Пушкин и Толстой — не боги. Футуристы говорят об этом с теми, для кого втайне и без того Пушкин — хам ("аристократ" или "буржуа"). Вот в чем лесть и, следовательно, ложь". Через месяц, 9 января 1914 г., Блок снова вернулся к этой же мысли: "А что, если так: Пушкина научили любить опять по-новому — вовсе не Брюсов, Щеголев, Морозов и т.д., а... футуристы. Они его бранят, по-новому, а он становится ближе по-новому. В "Онегине" я это почувствовал".

В отличие от других поэтов-символистов, Блок очень рано заметил и предугадал, что попытки футуристов радикально обновить поэзию, ее язык могут в будущем привести к новому пониманию Пушкина.

Именно на этом фоне и произошел конфликт между Городецким и Вяч. Ивановым. Блок и Вяч. Иванов по-разному относились к футуристам, и слишком резкое отношение Иванова к ним в 1913-1914 гг. было мотивировано, как свидетельствовал его бакинский ученик М.С.Альтман, отсутствием у футуристов "веры в Бога". Между тем, как известно, Вяч. Иванов выделял и высоко ценил творчество Хлебникова и Елены Гуро. По всей видимости, в этой ссоре Городецкий выступил не только в защиту акмеизма, но и в защиту радикальной позиции футуристов по отношению к Пушкину и этим вызвал резкую реакцию Вяч. Иванова. И здесь сыграло роль, вероятно, еще одно обстоятельство: Вяч. Иванов с лета 1912 г. находился в Италии, был в определенном отрыве от российской литературно-художественной жизни. Этим и объясняется его несколько запоздалая резкая реакция на эпатажные выходки футуристов против Пушкина.

Восприятие Пушкина футуристами четко разделяется на два этапа: дореволюционный, "антипушкинский" период, когда они боролись с Пушкиным, вернее с "культом Пушкина", и послереволюционный, апологетический период, когда они считали себя едва ли не главными наследниками Пушкина.

В ноябре 1913 г., в разгар футуристического "бунта", Д.Бурлюк прочел два полемических доклада "Пушкин и Хлебников", которые вызвали резкие отклики в "желтой" печати. Анонимный автор в заметке "Пушкин и... футуристы" писал в газете "Речь" (4 ноября 1913): "Я никогда не видел умалишенных на свободе. И вот вчера впервые, в зале Тенишевского училища, мне удалось увидеть одного из этих несчастных, который, страдая манией величия, с кафедры призывал русское общество проснуться, "сбросить Пушкина, Лермонтова (? — А.П.), Гоголя с парохода современности", оставить "усмешку провинциального высокомерия" и пойти за ними, "юными вдохновителями", "людьми искусства". <...> С блуждающим взором, лорнируя публику, футурист Д.Д.Бурлюк в течение двух часов поносил Пушкина, как только мог. "Пушкин — мозоль русской жизни" должен быть забыт, так как он "тормозит развитие общественной души". Но зато нужно преклониться перед новым течением в литературе, перед новыми поэтами, которые "дышат межпланетной материей". Хлебников — вот новый бог, вот новый кумир". Здесь Д.Бурлюк несомненно перефразирует известную формулу Белинского "Пушкин — энциклопедия русской жизни".

К сопоставлению имен Пушкина и Хлебникова, которые стали в русской поэзии символами ХIХ и ХХ веков, литературная критика и исследователи не сразу привыкли и относились по-разному. Так, известный критик и поэт Г.В.Адамович писал в статье "Невозможность поэзии": "У Пушкина с Горацием, например, общие черты очевиднее, чем у Пушкина и Хлебникова, или у Пушкина и французских сюрреалистов". Между тем, автор первого монографического исследования о Хлебникове (1919) и друг поэта Роман Якобсон вспоминал в 1970-е годы: "Для меня было совершенно естественным заглавие лекции Бурлюка "Пушкин и Хлебников". Я его принял совершенно и всецело". Через много лет Якобсон сам написал статью, в которой сравнивал обоих поэтов, — "Игра в аду у Пушкина и Хлебникова". А выдающийся ученый Н.С.Трубецкой считал эти имена несопоставимыми и в своем отзыве на монографию Якобсона о Хлебникове, присланную ему автором, отметил: "Если по прочтении Вашей книги поставить себе вопрос, чем отличаются футуристы от Пушкина, то окажется, что отличие только в "степени", а не в принципе... Если бы Пушкин прочел Хлебникова, он просто не счел бы его поэтом. И произошло бы это, конечно, не потому, что футуристы применяют известные приемы не в той пропорции, к которой привык Пушкин, а в силу радикального различия в эстетических подходах".

Если современникам Хлебникова такое соположение имен, за редким исключением, казалось кощунственным или необоснованным, то у новых поколений, уже в наше время, оно не вызывает никакого удивления, тем более протеста. Если Блок в стихотворении "Жизнь моего приятеля" сближал эти имена скорее всего иронически, то у Н.Заболоцкого такое соединение имен звучит совершенно естественно и закономерно:

Надо отметить, что "проблема Пушкина" стояла перед всеми значительными поэтами ХХ века: каждый поэт хотел как бы "преодолеть" первого поэта Золотого века. Р.Якобсон в своем выступлении в 1956 г. в Институте мировой литературы вспоминал о примечательном разговоре с молодым Маяковским: "Вообще его заглавия носили полемический характер. Как-то я спросил: "Чем ты занимаешься?" (Это было очень давно, до революции.) Он ответил: "Я переписываю мировую литературу. Я переписал *Онегина*, потом переписал *Войну и мир*, теперь переписываю *Дон Жуана*"". Не следует переоценивать это очень важное признание молодого Маяковского, и можно предположить, что переписанный "Онегин" — трагедия 1913 г. "Владимир Маяковский", но эта гипотеза требует отдельного разговора.

Исследователи выявили определенный круг текстов Хлебникова, который свидетельствует о его постоянном пристрастии к Пушкину, о перекличках и полемике с ним. Кроме того, более или менее полно выявлен цитатный "пушкинский" слой его поэзии. Феномен Пушкина интересовал Хлебникова всю его творческую жизнь, у него были периоды притяжения и отталкивания от первого поэта Золотого века, который был знаковой фигурой в его мифопоэтическом мире. Хлебников как бы проверял себя и свое творчество феноменом Пушкина. В одной из неоконченных поэм — "Олег Трупов" (1915-1916) — он торжественно признавался:

О двух своих поздних поэмах — "Лесная тоска" и "Поэт", написанных в 1919 г., он говорил, по свидетельству С.Городецкого, что хотел в них показать, что "умеет писать, как Пушкин". А в начале своего творческого пути Хлебников, как нам удалось установить, даже намеревался стать профессиональным пушкинистом: в 1908 г. он перевелся из Казани в Петербургский университет и вскоре поступил в Пушкинский семинарий профессора С.А.Венгерова, который посещал, вероятно, около года. Его имя значится в первом сборнике "Пушкинист", выпущенном Венгеровым в 1914 г. Кроме того, в неизданных протоколах занятий в Пушкинском семинарии его имя встречается неоднократно, рядом с именами Н.Гумилева, С.Ауслендера и впоследствии известного пушкиниста М.Гофмана. Выступал ли Хлебников с докладами или рефератами на заседаниях семинара, установить пока не удалось. Во всяком случае он начинал свою поэтическую деятельность под "знаком Пушкина".

Как уже отмечалось, Хлебников всю литературную жизнь апеллировал к авторитету Пушкина. В одном из своих поздних стихотворений — программном "Одиноком лицедее", написанном за полгода до смерти, в конце 1921 г., — Хлебников вновь обращается к Пушкину. Уже в первом стихе возникает образ Царского Села, а Пушкин считается родоначальником царскосельской традиции в русской поэзии и подлинным зачинателем "царскосельского жанра", по слову Э.Голлербаха. Основной конструктивный принцип "Одинокого лицедея" — противопоставление эстетической программы футуристов "царскосельской" традиции, то есть классической, символистской и акмеистской поэзии. В контексте и подтекстах этого стихотворения присутствуют: Вяч. Иванов, Анненский, Ахматова, Гумилев, Некрасов, Лермонтов и Пушкин. Образ "одинокого лицедея", с которым себя отождествляет Хлебников, — это романтический трагический шут-актер, непонятый поэт-пророк, ведущий свою родословную от Пушкина и Лермонтова. Здесь Хлебников развивает и варьирует ряд мотивов и образов, заимствованных из текстов Пушкина — "Пророк" и "Странник".

Мифологема лабиринта характерна для русского авангарда. Крученых писал в статье "Новые пути слова" (1913): "Мы первые нашли нить лабиринта и непринужденно разгуливаем в нем". В этом стихотворении автор отождествляет себя с Тезеем, совершающим подвиг и побеждающим Минотавра, человека-быка, образ которого имеет черты, отсылающие к Вяч. Иванову и Пушкину. Хлебников проецирует миф о Минотавре на эстетическую программу футуристов. В одном из тезисов футуристической лекции "Чугунные крылья" (1916) он провозглашал: "Будущее футуризма — как миф о Тезее и Минотавре". Хлебников не случайно отождествляет образ Минотавра с Вяч. Ивановым, автором одной из теорий происхождения трагедии, связанной с культом Диониса-быка. Образ "курчавого чела, которому пылали раньше толпы", — метафорическое описание Пушкина. Автор-герой в стихотворении побеждает быка, т.е. отвергает традиции Пушкина и Вяч. Иванова. Всему должна быть смена, и футурист Хлебников совершает свой подвиг, победив своих знаменитых литературных предшественников. Но одновременно он выступил и как своеобразный продолжатель "царскосельской" традиции. Образ прозревающего пророка и одновременно "сеятеля очей" у Хлебникова через лермонтовского пророка, отвергаемого людьми, и через некрасовского "сеятеля" восходит непосредственно к общему источнику — пушкинскому "Страннику", ищущему "спасенья верный путь":

Хлебников, как и Пушкин в "Страннике", развертывает тему "верного пути" и находит выход из темного лабиринта к свету, но в финале стихотворения приходит к трагическому разочарованию — он остался "одиноким лицедеем", не понятым людьми.

Пройдя длинный творческий путь поэта-будетлянина и став одним из создателей новой эстетики, Хлебников, разумеется, ощущал себя новым пророком, порвавшим со "старыми" традициями и победившим своих учителей.

Футуристы не только боролись с Пушкиным, они мыслили себя новыми Пушкиными. Хлебников писал в 1915 г. в альбоме мецената и театрального деятеля Л.И.Жевержеева: "Будетлянин — это Пушкин в освещении мировой войны, в плаще нового столетия, учащий праву столетия смеяться над Пушкиным 19 века. Бросал Пушкина с "парохода современности" Пушкин же, но за маской нового столетия. И защищал мертвого Пушкина в 1913 году Дантес, убивший Пушкина в 18XX году. "Руслан и Людмила" была названа "мужиком в лаптях, пришедшим в собрание дворян". Убийца живого Пушкина, обагривший его кровью зимний снег, лицемерно оделся маской защиты его (трупа) славы, чтобы повторить отвлеченный выстрел по всходу табуна молодых Пушкиных нового столетия".

Так называемая борьба футуристов с Пушкиным закончилась неожиданным образом. Из оппозиционеров и бунтовщиков они постепенно превратились в "союзников" и адептов Пушкина и даже стали утверждать себя главными наследниками пушкинской традиции. Не случайно Хлебников подчеркивал, что именно в поздних своих эпических произведениях он хотел показать, что "умеет писать как Пушкин". А в 1937 г., когда во всем мире чествовалась память Пушкина (100 лет со дня его смерти), — "отец российского футуризма" Д.Бурлюк, находившийся в эмиграции в США, вошел в Пушкинский юбилейный комитет Единого фронта русских рабочих организаций и выступал с докладами о великом поэте в русской колонии в Америке.

Прим.ред. В статью внесены некоторые изменения (фон, шрифт и т.п.), необходимые для соответствия ее общему виду сайта. Изменения никоим образом не коснулись содержания статьи.

«Мы находимся к Пушкину под прямым углом»

Футуристы и Пушкин