Заумный язык

Корней Чуковский

Начнем с заумного языка. Этот язык открывает поэту новую область: звукоподражание. Вы можете сочетанием бессмысленных звуков создать иллюзию того или иного наречия. Вот иллюзия грузино-армянского или арабского говора:

Хан хан да даш
Шу шур и дес
Виларь ягда
Суксан кардекш
Мак са Мак са
Яким ден зар
Вакс бар дан як
	Заза
Сю сеч базд и
Гар ╦ зда бе
	Мен хатт зайде
	Вин да чок ме 

Сюда же относится попытка Василиска Гнедова передать заумным языком мелодию украинской речи:

Гриба будик цири чипЁг - 
ЗдвЁна на хам дяки,
Коли за гичь будин цЁкавче
Тарас Шевченко будяче скавче - 
Гуля ласкав стогма регота цвЁрка
Свитина ззЁла сонкэ.
Байдры шлига шкапЁк рука
На дьготЁ сила хмар
А з зЁрок поЁв опару 

При таком отношении к поэтической речи понятна похвальба стихотворца богатством своего словаря:

	Шекспир и Байрон владели совместно
	80 тысячами слов - 
	Гениальнейший Поэт Будущего
	Василиск Гнедов ежеминутно
	Владеет 80 000 000 001 квадратных слов. 

Кроме буквенных узоров и звуковых подражаний различным наречиям, заумный язык предоставляет поэту возможность комбинировать слоги заумных слов самым неожиданным образом. Вот, например, отрывок из длинного стихотворения Виктора Хлебникова, где каждая строчка с конца читается так же, как и с начала:

Перевертень

(КУКСИ, КУМ МУК И СКУК)

	Кони, топот, инок, 
	Но не речь, а черен он. 
	Идем, молод, долом меди. 
	Чин зван мечем навзничь. 
	Голод, чем меч долог?
	Пал, а норов худ и дух ворона лап. 
	А что? Я лав? Воля отча! 
	Яд, яд, дядя!
	Иди, иди!
	Мороз в узел, лезу взором. 
	Солов зов, воз волос. 
	Колесо. Жалко поклаж. Оселок. 
	Сани, плот и воз, зов и толп и нас. 
	Горд дох, ход дрог. 
	И лежу-. Ужели?
		И т.д.

У Виктора Хлебникова вообще таких опытов много, и он сам называет их вздором ("Союз молодежи", II, 56). Иногда он ставит себе целью, чтобы в четырех строках его стихов звуки к, л, р повторялись по пяти раз каждый; иногда, пользуясь славянскими суффиксами, создает из заумных слов подобие древнескифского говора:

	Сумнотичей и грустителей
	Зовет рыданственный желел. 

Конечно, над такой тарабарщиной очень легко издеваться, но я попробую ее похвалить. Постараемся хотя бы на минуту стать адвокатами Хлебникова. Так как Хлебникову, несомненно, дано острое чувство эмоциональной сущности слова, он виртуозно владеет своим заумным наречием и порою создает на нем такие, например, шедевры:

	Я смеярышня смехочеств
	Смехистелинно беру
	Нераскаянных хохочеств
	Кинь злооку - губирю.
	Пусть гопочичь, пусть хохотчичь
	Гопо гоп гопопей
	Словом дивным застрекочет
	Нас сердцами закипей.
			И т.д. 

Нужно, действительно, носить в душе самую стихию русской речи, чтобы создать эти вихревые, плясовые звуки: "пусть гопочичь, пусть хохотчичь, гопо гоп гопопей!" - здесь отличная словесная инструментовка в глубоко национальном духе; право, здесь есть что-то Малявинское. Не забудем также о грациозных смехунчиках, где, помимо проницательного постижения славянских флексий и суффиксов, есть какое-то настройство лирическое. То же хочется сказать о семистишии:

	Бобэоби пелись губы,
	Вээоми пелись взоры,
			И т.д. 

Ведь оно написано размером "Гайаваты". Если нам так сладко читать у Лонгфелло:

	Шли Чоктосы и Команчи,
	Шли Шошоны и Омоги,
	Шли Гуроны и Мэндэны,
	Делавэры и Могоки,-
			(Перевод И. Бунина)

то почему мы смеемся над бобэобами и вээомами? Чем чоктосы хуже бобэоби? Ведь и там и здесь гурманское смакование экзотических, чуждо звучащих слов. Для русского уха бобэоби так же "заумны", как и чоктосы; шошоны - как и гзи-гзи-гзэй! И когда Пушкин писал:

	От Рущука до старой Смирны,
	От Трапезунда до Тульчи,-

разве он не услаждался той же чарующей инструментовкой заумно звучащих слов? "Слово шире смысла,- читаем в брошюре "Трое". - Слово (и составлящие его звуки) не только куцая мысль, не только логика, но главным образом заумные иррациональные части, мистические, эстетические..." ⁷

Речетворчество. Русизм

Не довольствуясь заумным языком, футуристы пытаются усовершенствовать также и логическую речь, обогатить ее, сделать гибче и тоньше. Здесь опять-таки преуспевает Хлебников. Изрядный аналитический ум, он настойчиво исследует морфологию слова, и у него есть целые диссертации, очень солидные, на двух и даже на трех страничках, такого, например, содержания:

"Летатель" удобно для общего обозначения, но для суждения о данном полете лучше брать "полетчик" (переплетчик), а также другие имеющие свой каждое отдельный оттенок, напр[имер], "неудачный летун" (бегун), знаменитый летатай (ходатай, оратай), и "летчий" (кравчий, гончий). Наконец, еще возможно "лтец", "лтица", по образцу: чтец (читатель).
"Летское дело" - воздухоплавание.
В смысле удобного для полета прибора можно пользоваться "леткий" (меткий), напр[имер], "знаменитая по своей леткости снасть Блерио".
Для женщин удобно сказать "летавица" (крас[авица], плясавица).
От "леткий" (ср[авнительная] ст[епень]): летче, "летчайший в мире неболет". Первак воздухолтения (чтецы) - летчайшина или летивейший из русских, летивейшина г. Петербурга. Читать - чтение, летать - лтение.
Сидящие в воздухолете люди (пасс[ажиры]) заслуживают имени "летоки": "Летоков было 7" (ходок[и],игр[оки]). Полетная снасть, взлетная снасть - совокупность нужных вещей при взлете или полете.
Самые игры летания следует обозначать "лета"(бега)" ⁸.

И так дальше, и так дальше. Конечно, все эти неологизмы основаны на простых аналогиях, но есть среди них очень тонкие и остроумные: например, летины - день полета (мы были на летинах); летава - летательный флот (две летавы встретились, готовые к бою); летоба - авиация, как проявление жизни, и особенно летели - авиационный снаряд (Блерио перелетел на своих летелях Ла-Манш). Хорош также летало - авиатор (известный за границей летало).

Вторая диссертация более спорная; о склонениях словесных корней, о том, что внутри русских слов наблюдаются падежные изменения, что слова лес и лысина, бык и бок, вол и вал суть различные падежи одних и тех же слов: лысина - родительный падеж, а лес - дательный и т.д. ⁹

Заметны также стремления очистить русскую речь от наносного, чужого. Поэтическое слово, по Хлебникову, должно быть славяно-русское. Он крутой славянофил, нетерпимый:

            "Не увлекайтесь подражанием иностранному!
            Не употребляйте иностранных слов..." 

Лермонтов, по мнению Хлебникова, обезобразил русскую баячь (поэзию), внесши в нее слово гладиатор; нужно было сказать: мечарь; морг нужно заменить трупарней; слово университет годится лишь для того, чтобы дразнить собак,- Хлебников предпочитает всеучьбище. ¹¹

И Крученых - тут же уверяет, что в его заумных строках:

           Дыр бул щыл
           убещур
           скум
           вы со бу
           р л эз,-

Эти двое дошли до того, что одну из своих поэм "Игра в Аду" начертали церковно-славянскими литерами - и предпочитают такие слова, как злато, вран, власа, коровушка, мамонька, сердечушко.

Но вряд ли футуризм может буть ответствен за эти их случайные прихоти.

Вот и все, что можно сказать о кубофутуристах московских. Вы видите: я рад им аплодировать, я нежен к ним и ласков, как никто, я все время им киваю, поддакиваю, но чем больше я киваю и поддакиваю, тем для меня несомненнее, что пред нами отнюдь не скандал, не безумие...

Примечание автора:

Должен сознаться, что в то время я недооценивал Хлебникова. Привожу мнение о нем более поздних и в высшей степени компетентных судей. Л. Пантелеев в своих воспоминаниях о Маршаке говорит:

"После Пушкина и Блейка Хлебников был, пожалуй, самой большой любовью Маршака. Мне вспоминается как нечто светлое, как праздник, появление в нашей жизни пяти желтовато-белых томиков собрания творений этого прекрасного, ни на кого не похожего, до сих пор непонятого и незаслуженно гонимого мастера. Учитель Маяковского, Заболоцкого, Асеева, почти всех наших молодых поэтов, он почему-то и доныне ходит у части нашей критики в "заумниках", даже в декадентах, в нем видят будетлянина, футуриста, чудака, "председателя земного шара" и даже попыток не делают услышать в его стихах и в прозе державный голос одного из лучших русских поэтов" (Л. Пантелеев. Маршак в Ленинграде. - Сб. "Избранное", Л. 1967, стр. 502).