Химера
Как большой ценитель всего масштабного и эпического, свидетель создания и даже непосредственный антигерой многих русских былин и сказов, а также импортных песен, саг, вед, одиссей, манасов, илиад, рамаян, калевал и прочих крупногабаритных литературных жанров, Химера не мог не обрадоваться, обнаружив среди продуктов творческого горения "неизвестных авторов", свежезамороженных под рубрикой "Поэзия" домовитыми отцами сайта "ТНА" (http://www.art.ru) на совсем уж черный для отечественной литературы день, произведение не просто замечательное, а замечательное во всех отношениях. Это еще одно, последнее сказанье Пимена сегодня - Ольги Погодиной, рекомое "Колокола".
В нем обещалось вс╦: и былинный размах, и фольклорная напевность, и историческая правда, и Огневушка-Поскакушка, и размахнись-рука, и раззудись-плечо, и хлеб-да-соль, и квас-да-хрен, и, разумеется, - какая свадьба без баяна! - русская (не путать с прочими!) душа с прилагаемым к ней неевклидовым аршином...
Ожидания опять (опять, опять! вс╦ тот же сон!) превзошли (и еще как превзошли!), в результате чего обманутый вкладчик в искусство г-жи Погодиной своего честно нажитого времени лох Химера твердо решил простучать означенный "Колокол" на предмет трещин и каверн, чтобы выяснить, откуда фальшь в той музычке, которую слабала под видом эпической оратории неутомимая Ольга, пишущая много и, несомненно, с удовольствием.
Музон же был на редкость ... скажем так, слышным. Гром гремит, земля трясется... Гремит же и трясется вовсе не из-за того, что г-жой Погодиной ставятся и успешно решаются вопросы жизни и смерти (уж чем-чем, а этакой безделицей на ТНА никого не удивишь: здесь что ни двустишие, то быть-или-не-быть). Шумно из-за громыхания бряцающих чуть ли не в каждом е╦ стихе аллюзивов и коннотаций, каковые аллюзивы и коннотации как раз довольно редки в сочинениях господ "неизвестных".
Под аллюзией с 1558 года принято понимать скрытый, иплицитный намек на широко известный, всегда единичный, факт истории, культуры или литературы как части последней. Нас, разумеется, интересует, в первую голову, аллюзия в литературе. Так, название нашей заметки призвано освежить в памяти части господ литераторов, читавших кое-что помимо собственных произведений, представление об одном американском, но способном любителе рыбной ловли в кубинских водах.
Коннотация же, грубо говоря, - компонент значения слова или сверхсловной единицы (устойчивого оборота той или иной степени окаменелости), дополняющий объективное значение ассоциативно-образным представлением об обозначаемой реалии при помощи всяких-разных суффиксов-шмуфиксов, осознания внутренней формы, посредством звукоподражания, аллитерации и неспокойной экспрессивной окраски. Коннотация, как совершенно ясно из сказанного выше, не локализована, она как бы разливается по тексту, создавая эффект многоголосия. Говоря "защита", можно иметь в виду и давать иметь в виду слушающему, что в этом слове заключена успокоительная мысль о "щите". Говоря "мошна", можно... Впрочем, не будем торопиться. Про "мошну" с е╦ - вернее, не с е╦, а с погодинской - коннотацией в виде "мошонки" мы еще услышим... Предвосхищая встречу с прекрасным, заметим лишь, что понятия аллюзии и коннотации абсолютно и навечно связаны с представлением о художественном тексте, его поэтике (безвозмездно делимся с господами поэтами страшной тайной: поэтика и поэзия - совершенно разные вещи, ибо под поэтикой понимается систематическая эстетика, область, объединяющая язык и грамматику культуры в понимании Веселовского и Проппа, Поспелова и Бахтина, с достижениями семиотики и структурализма от Ингардена до Ю.М.Лотмана, Дьюлы Кирайя и Арпада Ковача, а под поэзией понимается вс╦ опубликованное на ТНА под рубрикой, которая для простоты этого самого понимания так и называется - "Поэзия"). Иными словами, текст может считаться художественным до тех пор, пока не станет ясно, что перед нами учебник по фармакологии или статья уголовного кодекса, где одному слову соответствует одно, и только одно, понятие, или пока мы не убедимся, что под словом "распять" автор искренно понимает способ выражения неопределенности при сч╦те: раз пять-шесть...
Использование аллюзии есть чрезвычайно мощный художественный прием: ведь таким образом читатель отсылается к явлению, навсегда вошедшему в историю цивилизации и, следовательно, в сознание людей во всем богатстве своих рациональных и/или эмоциональных подробностей. Аллюзив, как предмет аллюзии, это целая библиотека, содержащаяся в одном или нескольких словах самостоятельного литературного произведения. Такого, как, например, "Колокола" мадам Погодиной.
Коннотациями же с той или иной степенью зримости пронизано тело стихотворения, любого иного художественного произведения. Не будет преувеличением сказать, что коннотация и есть дух художественности, без которого слово остается плоским и вполне функциональным знаком, способным описать операцию по трансплантации органов, но бессильным передать манипуляции, совершаемые шестикрылым серафимом над телом оказавшегося на перепутье поэта.
Подразумевается, что писатель обязан не только разбираться в событии или явлении, к которому он отсылает, в языковых феноменах и тончайших межсловных связях, но и твердо знать, чего он, собственно, жд╦т, какого эффекта добивается, используя аллюзию или создавая такую партитуру контекстов, в которой слово звучит многими значениями (и/или их оттенками) одновременно, а то и приобретает совершенно новое звучание, новый смысл, и где открываются сокрытые прежде, но, к счастью, обнаруженные пытливым сочинительским гением прекрасные межсловные узы.
К чему же отсылает, куда же посылает нас плодовитая авторесса Ольга Погодина? Что за экивоки она строит и с какими такими крепко упрятанными художественными целями? Куда уводит нас, по-детски доверчивых лопух... то есть, читателей, дудочка е╦ коннотаций? Ответы на эти вопросы мы и станем искать.
[Химеру нередко упрекают за неравнодушное отношение к теме орфографической культуры господ "неизвестных авторов". (Точнее было бы сказать - к теме отсутствия означенной культуры, ибо редкая птица пишется в ТНА с одним "ц" или не в виде глагола "птиться". Поставить же запятую в традиционно сложившемся месте или не поставить е╦ там, где таких значков сроду не водилось, - вообще считается моветоном.) Что ж, отчасти это так, однако Химера - и этого трудно не заметить - вовсе не занимается тем, в ч╦м не преуспела несчастная учительница нынешних мэтров и мэтресс сетературы (еще чего!!!), а возвращает грамотею его стишок в том тяж╦лом состоянии, в которое оный стишок впадает за счет изменения смысла, этакого контрсанса, закономерно вытекающего из, казалось бы, вполне безобидной орфодикости: "поставить на зад" - еще не самый яркий образец. Разумеется, настоящая (!) литература (!!) презирает (!!!) пыльную (!!!!) грамматику, стесняющую свободу творческой личности, набитой образами и идеями, однако отдельные существа, в том числе и Химера, лишены способности получать эти самые идеи и образы телепатическим способом и вынуждены обходиться привычным чтением. И пусть лопающийся от богатства своего внутреннего мира "неизвестный" поэт видит и слышит в своих виршах то, что ему так, блин, хотелось в них вложить, - зад, миль пардон, он и есть зад, как на него ни взгляни, что на него или кого на него ни поставь и что в него, опять пардон, ни вложи. А вот в настоящей записке вопрос об орфографии затрагиваться не будет вовсе, что ни в коем случае не означает, будто мы согласны обойти вниманием иные проявления насилия по отношению к слову. Ч╦рта лысого!]
Центральным произведением сочин╦нного мадам Погодиной цикла следует, несомненно, считать писанное кровью по бересте историческое причитание "ИГОРЬ И ОЛЬГА". Упомянутые как атрибут эпохи в зачине
Ой-е, свеченька, гори-гори ясно,
Я пишу кровью по бересте..
Что-то наше солнышко нынче красно:
Князь мой, посмотри - быть беде!
Шли они, - веселые, хмельные дети,
Побросав орала, полюбившись мечам,
Убивать за то, что те - не так одеты,
И за то, что молятся не тем богам...
Что там сверху смотрит , - глаза или звезды?
Им очки про подвиги не вотрешь..
А ты брось свой меч, пока не поздно! -
То, что кровью писано - не сотрешь!
старинные вышедшие из употребления осветительные приборы и писчие принадлежности, фасонное обращение "князь мой" сразу заставляют нас отказаться от предположения, что персонажи, заявленные названием, как иногда случается, вымышлены, совпадения имен исторических лиц с именами ныне здравствующей поэтессы и ее не идентифицированного нами лирического героя Игоря случайны, а события... Правда, с событиями вс╦ как раз непросто. Ясно, что перед нами аллюзия, но не ясно на что.
Ознакомившись с зачином, мы были бы вправе предположить, что речь пойдет о том Игоре, Игоре Святославиче, князе Новгород-Северском, который вместе со своим братом Всеволодом, князем Курским и Трубчевским, не заключив военного союза с прочими русскими князьями, выступил в поход против половцев за честью и славой, о чем доступным (признаемся, что куда более доступным, чем погодинский) языком толкует такой же неизвестный, как и "неизвестная" Погодина, автор "Слова о полку Игореве": ведь здесь и иноверцы, и хмель кровавого пира, и "быть беде!", и, главное, пацифистический мотив бросить меч к едрене фене. Были бы вправе, если бы не закавыка-загадка в виде "Ольги", поскольку плакала-убивалась по Игорю вообще и по нарушенному миру в частности некто Ярославна, дама, патриотически, но мирно настроенная и при этом темная и неграмотная, способная талантливо лить слезы на крепостной стене при известии, что "ветры, Стрибожьи внуки, повеяли с моря стрелами на храбрые полки Игоря", однако никогда не бравшая - что, впрочем, похвально - в руки ни бересты, ни каких-либо иных средств поэтического производства.
Но нам ясно написали: мол, Ольга! И оттого недоумение наше растет и ширится, ибо, выходит, это "те самые" Игорь и Ольга, что "на тризне плачевной Олега... на хОлме сидят" в то время, как "Дружина пирует у брега: Бойцы поминают минувшие дни И битвы, где вместе рубились они". Та самая Ольга, которая после гибели в 945 году от Р.Х. своего муженька-рекетира Игоря (он пытался трижды собрать дань с мирных древлян, которые справедливо возмутились и разъяли зарвавшегося наезжалу пополам посредством привязывания за руки-ноги к двум притянутым макушками деревцам с их последующим распрямлением) села на киевский княжеский стол (не путать с обеденным!) и посвятила остаток юности страшной мести означенным древлянам. Зная от внушающего доверие г-на С.М.Соловьева о том, что эта жуткая тетка для начала пожгла древлянских послов, а затем под корень выжгла и вырезала не только древлянский областной центр (Ис)Коростень, при разорении которого были, между прочим, применены специально тренированные птички-камикадзе, воробьи и голуби, занесшие в деревянненький городок на своих лапках мешочки с серой и огнем, но и большую часть древлянского племени, мы никак не можем верить лицемерным призывам такой ужасной валькирии: "А ты брось свой меч, пока не поздно! ", если только, конечно, этот крик не был обращен к отчаянно сопротивлявшемуся древлянскому князю Малу.
Еще более сгущает туман упоминание о том, что некто ш╦л убивать кого-то "за то, что те - не так одеты, И за то, что молятся не тем богам...", ибо и мочилы и терпилы из душераздирающей истории древлянского геноцида молились одним и тем же Перуну, Велесу и лесным осинам. Правда, за сходство их прикида мы не ручаемся, зато ручаемся за то, что степняки, оппоненты другого Игоря, действительно, одевались совершенно иначе, чем восточные славяне, и молились именно "не тем богам", которым следовало. К сказанному приходится присовокупить и факт принятия в 957 г. от все того же Р.Х. Ольгой - киевской, конечно, а не тээнашной - христианства по благословению императора Константина и патриарха Полиевкта, что еще более усугубляет наше изумление названными Ольгой - тээнашной, конечно, а не киевской (ставшей к тому же во святом крещении Еленой, а впоследствии - первой равноапостольной угодницей) - формальными причинами "побросания орал" с вытекающим отсюда "полюблением мечам"...
Нам остается лишь предположить, что сведения об Игоре и Ольге были почерпнуты мадам Погодиной не из сочинений Нестора, Соловьева и Льва Гумилева или, скажем, из учебника по истории России, составленного коллективом г-д, читавших сочинения названных авторов, а из невразумительных воплей "Алилуйя!" держателя всевозможной культуры г-на Вознесенского, называемого также отдельными, пострадавшими от медвежьей лапы гражданами поэтом:
Аллилуйя Гудзону и Волге!
Государства любовь образует.
Аллилуйя, князь Игорь и Ольга!
Аллилуйя любви, аллилуйя!
Аллилуйя свирепому нересту!
Аллилуйя бобрам алеутским!
Лишь любовью оправдана ненависть.
Аллилуйя любви, аллилуйя!
Во!!! Говоря словами мадам Погодиной: "То, что кипятком писано"... - ой, извините! - "То, что кровью писано - не сотрешь!". Ненависть и кровожадность киевской Ольги, по Вознесенскому, порождены любовью, замешенной на государственных хлопотах. С чем мы нашего лирического соловья г-на Вознесенского и поздравляем: ему ли, успешно скрестившему юнону с авосем и бобра с нерестом, не знать всех сокровенностей любовных переживаний! ему ли, нашему сладкоголосому властителю дум, сожалеть о жадноватом на тройную дань этносе, распотрошенном Киевом, раз эта гора мяса была воздвигнута во имя любви к лапушке Игорю, пусть даже и банальному бандиту, "князю недеятельному, воину неотважному и вождю дружины корыстолюбивому", как пишет Соловьев, тем более что крещением Ольги покрываются, словно внебрачная беременность - загсовской печатью, поспешно забываемые вполне людоедские деяния елейной с этого момента безутешной вдовы. Аллилуйя!
Правда, мадам Погодина как раз настаивает на прекращении кровопролития, что, впрочем, окончательно ставит крест на наших попытках установить личность Е╗ Ольги и Игоря...
Мы вынуждены признать: из образовавшегося клубка из половцев, древлян, алеутских бобров, богов, шмоток, обоих Игорей с их Ольгой-Еленой и Ярославной не торчит ни единого кончика, потянув за который, можно было бы извлечь наконец суть мудр╦ной погодинской аллюзии.
Попытаемся добиться успеха в другом месте, продолжая разматывать берестяную грамотку:
Можно быть как камень, - тяжелым, тусклым и серым.
Но "сиять" - всего лишь стадия раскаленности...
Распластав рукава над пропастью - просто веруй,
Что во ржи сокрыта тайна вечной влюбленности....
Как не увидеть совершенно ясную аллюзию на роман J.D. Sallinger "The Catcher in the Rye", в котором Holden Caulfield мечтал:
"Понимаешь, я себе представил, как маленькие ребятишки играют вечером в огромном поле, во ржи. Тысячи малышей, и кругом - ни души, ни одного взрослого, кроме меня. А я стою на самом краю скалы, над пропастью, понимаешь? И мое дело - ловить ребятишек, чтобы они не сорвались в пропасть. Понимаешь, они играют и не видят, куда бегут, а тут я подбегаю и ловлю их, чтобы они не сорвались. Вот и вся моя работа. Стеречь ребят над пропастью во ржи. Знаю, это глупости, но это единственное, чего мне хочется по-настоящему".
"I'd just be the catcher in the rye and all!" - говорит этот мальчишка с большим сердцем, но мы не видим в этом ни малейшего повода к тому, чтобы мадам Погодина "распластывала рукава" (???) или махала ими, словно приехавшая на пир и подвыпившая Царевна-лягушка, или "сокрывала" в злаках некую "тайну вечной влюбленности". "Просто веруй, - заклинает она. И рады бы, да не верится, and all!
Может возникнуть подозрение, что невнятные мотивы "вечной влюбленности" появились в погодинской музычке не под влиянием "Ловца во ржи", а под впечатлением от стихотворения г-на Robert Burns "Comin' Thro' The Rye", которое, кстати, упоминается и в романе. В нем, действительно, много чувственного:
Gin a body meet a body
Comin' thro' the rye
Gin a body kiss a body
Need a body cry?
Ilka lassie has her laddie
Nane, they say, hae I
Yet a' the lads they smile at me
When comin' thro' the rye.
Gin a body meet a body
Comin' frae the town
Gin a body kiss a body
Need a body frown?
Ilka lassie has her laddie
Nane, they say, hae I
Yet a' the lads they smile at me
When comin' thro' the rye,
etc.
Однако, как видим, никакой жуткой и красивой любви и даже влюбленности поэт в своей ржи не "сокрывал", так что и искать там бесполезно, уверяем вас, Ольга. Нет у него и подходящей пропасти, над которой стоило бы "распластывать рукава". Она, разумеется, есть в "Ловце", но нам, честно говоря, никак не удается представить себе Колфилда в красной бейсболке козырьком назад и - с "распластанными рукавами"... Все время Бэтмэн какой-то получается...
Впрочем, независимо от того, можем ли мы представить себе погодинский пейзаж с рукавами и ржаными тайнами или нет, в любом случае выходит, что и эта "аллюзия", будучи притянутой за уши, напрочь переврана, а смысл е╦ убит во имя "красивости" в представлении авторессы. Аминь.
Грамотке, писанной кровью, нет конца, и мы читаем:
Каждой правде - свою расческу. Вырезать да причесать!
В четырех миллиардах живущих тел - все ли души живые?
Днем с огнем они ищут разгадку - да как разгадать,
Если в темной комнате черную кошку ищут слепые....
Если каждому пню - подавай с того дуба корону!
Если каждой блохе - разреши на слоне вьехать в рай!
Перепившись свободы , они попирали законы
И блевали с похмелья тоскою - что хоть помирай!
Прозрачнейший фразеологизм "причесанная правда" с размаху налетает лбом на невесть откуда взявшуюся натурально-погодинскую коннотацию "вырезанная правда", которая у нас, в свою очередь, вызывает чисто аппендицитную коннотацию, в связи с чем особенно настораживает упоминание о единственном предложенном в сложившейся обстановке, требующей оперативного вмешательства, инструменте - расческе... А может быть, опять что-то из истории с древлянами?
Оставляя без внимания результаты погодинской переписи населения мира, поредевшего ровно на два миллиарда ни в чем не повинных потенциальных почитателей ее таланта (если только авторесса не пересчитывала его в 1975 году), полюбуемся на коллизию двух аллюзивов: афоризма Конфуция о сложности поисков черной кошки в темной комнате, особенно если ее там нет, и предания о Диогене, демонстративно ходившем под ясным солнцем с фонарем и отвечавшем на вопросы удивленных горожан о том, что же он ищет: "Я ищу человека днем с огнем", обыгрывая, как видим, двусмысленность фразы и намекая на то, как трудно найти среди людей человека, не утратившего божественного пламени.
Оба аллюзива стары, как Конфуций плюс Диоген, и заезжены, словно водовозная кляча, и мы сочувственно относимся к потуге мадам Погодиной как-нибудь освежить исходящий от них кисловатый запашок за счет придуманной ею подробности о "слепых", которые в этой редакции и ищут "в темной комнате черную кошку", хотя образ не выражает ровным счетом ничего, ибо употреблен и в без того сильно густом мраке, где шансы слепых, пожалуй, даже повыше, чем у зрячих. Мы одновременно сочувствуем и г-ну Конфуцию, чей афоризм в допогодинскую эпоху выражал совершенно иную и, надо признать, более глубокую, чем ныне, мысль: приходится констатировать, что кошка, пожалуй, в комнате все-таки была.
Если же, наконец, аллюзивы мадам Погодиной рассмотреть во всем великолепии их хитросплетений, то выходит следующее построение: Днем с огнем в темной комнате черную кошку ищут слепые... Полагаем, что заключение о природе такого построения должен давать не Химера и даже не литературовед, а опытный в таких делах психиатр...
Аллюзив с дубом и короной - тоже невелика загадка ; велика загадка - это как раз соображения, подвигнувшие авторессу на употребление образа, отсылающего читателя либо к священному дубу пруссов, несколько...э-э-э... неуместному в околачиваемых Погодиной садах и кущах, сильно заросших очень славянской флорой, либо к стихотворению Жуковского "Лебедь" ("Вкруг царевой силы, вековой, зеленой, Вокруг силы дуба вьется под короной..."), что еще более неуместно, ибо оно посвящено Романовым и никак ни к Игорю, ни к Ольге (кроме, разве что, Великой княгини Ольги, скончавшейся 40 лет назад) не относится, зато, некоторым образом, относится именно к германскому символу... Так что слова мадам "подавай с ТОГО ДУБА корону" звучат совсем по-сказочному: "Поди туда не знаю куда, принеси то не знаю что!".
Что же касается звучного, словно одно не очень приличное действие, производимое в пустой кувшин, описания совместного перемещения блохи и слона в сторону рая, то, полагаем, и здесь мадам Погодиной была предпринята провалившаяся, как обычно, попытка скрестить два длиннобородых образа - верблюда, лезущего в игольное ушко наперегонки с богачом, лезущим в царствие небесное, и яркого, благодаря противопоставлению, изображения большого и маленького. Послушать Ольгу - так слон, оказывается, любимый клиент апостола Петра со всеми вытекающими отсюда приятными последствиями для слоновьих паразитов, как внешних, так и внутренних... У нас же погодинский зоопарадизм вызывает совершенно иную коннотацию: "Слоны и блохи должны существовать вместе. Без слонов блохи сдохнут, без блох слоны не будут чесаться и двигаться вперед".
Что ж, двинемся и мы, вперед, вперед, к следующему витку погодинской мысли и бересты:
Дайте воли удалью похвалиться,
Помахать мечом да всласть погулять! -
Русская душа - что дикая птица,
Ее долго в теле не удержать.
Потому ль потомкам, - ни в хвост, ни в гриву?
Потому ль - да ни кола, ни двора?...
Потому ль нас ставят, - свои и чужие
На горох коленями до утра?!
Вот и платим смертно за дурную силу,
Все одно - похмелье или погост...
А когда шарахнуло да скрутило, -
Вот тогда и вспомним Великий Пост..
Скатертью дорога - да все блазнится:
Будет еще день - да как не пировать?!
.... На иконах наших - такие лица,
Словно мы и приходим их распинать....
А вот наконец и она, голубушка наша, "русская душа"! Samovar, lapti, balalayka, vodka, sputnik, pirozhki, Troyka, russkaya rooletka, russkaya doosha... И в области балета! Особенная стать! Дикая птица! Лепо, свежо, патриотично, самовлюбленно... Кто бы еще объяснил восхищенному Химере, что означает загадочное наблюдение знатока русских душ: "Русская душа - что дикая птица, Ее долго в теле не удержать"! Мы уверены, что г-жа Погодина имеет в виду нечто иное, чем не вызывающая сомнений истина о том, что "домашнюю птицу" легче "удержать в теле". Мы и так знаем, что, съев, допустим, традиционную индейку, мы рискуем меньше, чем съев нетрадиционную ворону. Нет, здесь нечто гораздо более глубокое... Но что? Возможно, г-жа Погодина, как всегда, вступила в конфликт с упрямым языком и там, где следовало сказать "в клетке", сказала "в теле"? Все может быть, когда имеешь дело с таким ненадежным вместилищем птиц и душ, как мадам Погодина...
Очень загадочно звучит и вопрос, поставленный рыдающим голосом: "Потому ль потомкам, - ни в хвост, ни в гриву?". Сей вопрос, по-видимому, придется отнести к разряду неразрешимых, ибо ответа на него дать никак нельзя, и знание того, что гнать или бранить "в хвост и в гриву" означает делать это "изо всех сил" нам не пособит. Не можем же мы, в конце концов, заподозрить, будто потомки слезно вопрошающей мадам...э-э-э... как бы ... нет, не львы, конечно, а эти...лошадки...
Впрочем, можем, если судить по тому, с какой страшной лошадиной силой и лошадиным же мастерством вспахана, засеяна, взборонихина и вообще всячески возделана, окучена, околочена и уделана выделенная г-же Погодиной полоска литературной нивы ТНА.
Аллюзия, заключенная в строках "На иконах наших - такие лица, Словно мы и приходим их распинать", не менее загадочна. Приходящие на ум библейские сюжеты о казни Спасителя и (коль скоро Погодина пользуется множественным числом), допустим, первозванного апостола Андрея, распятого в Патрасе (нам, правда, неизвестны иконы, изображающие казнь ученика), на поверку оказываются неподходящими, поскольку мадам толкует нам о "распятых лицах", а в Священном Писании казнь описывается ...м-м-м... несколько иначе. Химера надеется, что г-жа Погодина в следующем издании своих страданий уточнит, что именно за лица, физические или юридические, смотрят на нас так нехорошо. Или, по крайней мере, даст понять, что е╦, погодинские, иконы какие-то очень и очень особенные.
"А когда шарахнуло да скрутило, - Вот тогда и вспомним Великий Пост..", - пылает мадам Погодина в приведенной нами строфе, очень уместно обращаясь в своем стилизованном под старинный фольклор (удачно или нет - другой вопрос, к которому мы еще обратимся) писании к более чем современному жаргону, однако с какой такой горы упало упоминание Великого поста, совершенно не ясно. "Вот тебе, бабушка, и Юрьев день" - знаем. "Вспомнила старушка про девичий стыд" - тоже знаем. Знаем даже о некоем "жареном петухе" и о том, что "пока гром не грянет, мужик не перекрестится". О Великом же посте мы помним - и без всяких вспомогательных действий в виде шарахов и скрутилок - то, что сей ежегодно практикуемый обычай есть важный для православного христианина период всяческого воздержания в ожидании прихода Светлого Христова Воскресения с особо строгой Страстной седмицей в конце. И для нас звучит новостью, что вспоминать об этом, оказывается следует всякий раз, когда "скрутит". Это мадам Погодина, очевидно, перепутала Великий пост с диетой, которую рекомендует врач бедолаге, съевшему чего-нибудь и жалующемуся на то, как ему "брюхо скрутило"... Во всяком случае, как нам "блазнится", другого объяснения такой коннотации нет.
Нелегко, ах как нелегко разыскать хоть что-нибудь живое в темноте погодинских "аллюзий". Особенно если его там нет.
Но продолжим разматывать окровавлЕнный, словно недожаренный ростбиф, свиток...
"Бесконечно простому - открой ладони и окна.
Бесконечно простому - подай полу да полушку...", -
заклинает нас авторесса, нимало не заботясь о том, как, собственно, читатель станет выполнять ее требования. Если с ладонями, окнами и полушками вопрос совершенно ясен, то загадочная операция с "полой" требует самых подробных со стороны мадам Погодиной инструкций... "Закрыть, прикрыть кого-либо полой" и даже "отдать последнюю рубашку" - с этим мы еще как-нибудь справимся, однако "подать полу" - увольте!
Что, детинушка, - это ли не веселая повесть?
Почивая на лаврах, ты в суп израсходуешь их..
Станешь сватом министру, и взяткой твоей будет совесть..
Станешь кум королю голозадому в царстве слепых...
Стоит ли говорить о том, что коннотация вокруг лавров и супа утратила свежесть примерно в то же время, когда химеры были еще маленькими и милыми летучими мышками, а по церемонии увенчания победителя ностальгически вздыхали даже читатели прижизненных изданий Овидия...
Зато по части сватов и кумовь╦в мадам Погодина выглядит очень свежо, а также несомненным экспертом. От нее мы узна╦м, что сват - это человек, дающий взятку, а это обогащает наши прежние представления о свате как отце зятя или невестки, иначе говоря, отце мужа или жены по отношению к отцу, соответственно, жены или мужа. Юридически выражаясь, в эпизоде с министром сват совершает деяние, предусмотренное статьей 260 УК РФ. Учитывая тот факт, что взятка была дана должностному лицу и государственному чиновнику высокого ранга (а это есть отягчающие вину обстоятельства), свату грозит от 5 до 15 лет лишения свободы с конфискацией имущества.
Что до министра, то он, скорее всего, пойдет по части 1 статьи 290 Уголовного кодекса ("Получение взятки"), предусматривающей наказание в виде лишения свободы сроком до 3 лет. Однако если в ходе следствия будет установлено, что взятки за свою дочь или за своего сына министр получал неоднократно, обвинение может стать еще более суровым: по части 4 статьи 290 он наверняка загремит на зону на целых 12 лет.
И поделом им обоим: зачем стояли под погодинскими коннотацими?!
Очень сильна аллюзия, а еще более неуловима коннотация в истории с королем. Едва появляется "кум королю", выражение, смысл которого понятен любому и на котором мадам Погодиной стоило бы и остановиться, как сразу же, как гром с ясного неба, гремит известие, что оный король мало того что голозадый, но и монаршествует упомянутым голым задом "в царстве слепых". Эка, блин, не покатило самодержцу: и задом - чисто павиан, и в царстве слепых ему, по определению и по всем литературным канонам, можно рассчитывать в лучшем случае на один-единственный глаз. Во всяком случае, использованная и поэтому испачканная Погодиной аллюзия требует именно такого понимания от читателя, знакомого с пословицей "В царстве слепых и кривой - король" и с романом г-на Уэллса. Голый же зад - по-видимому, личный вклад мадам Погодиной в базу аллюзивных представлений читателей ея сочинений.
А теперь, господа, нашему вниманию предлагается единственный в своем роде акробатический этюд в исполнении нашей любимой авторессы, каковая авторесса обладает всеми правами на это редкое шоу:
Все гонялись за вечной любовью без всякого толка..
Да за собственный хвост укусили извечную ложь.
Лишь нечеловечески пластичной мадам Погодиной, на этот раз отсылающей нас к образу змеи, кусающей свой хвост и олицетворяющей таким ставшим привычным за тысячелетия эксплуатации символа макаром бесконечность мира, под силу "укусить извечную ложь" "за собственный хвост"! Да уж, господа, такое сотворить - это вам не рыбку съесть и не на ...этот...как его... шпагат сесть! Словесный сатанизм, уже виденный нами в триптихе с душой, птицей и телом, ибо "собственный" значит "принадлежащий производителю действия" в этом уникальном представлении, а "укусили" вдруг нечто постороннее... Головоломка с двумя сплетенными кольцами, и нет никакой надежды их разъять, разве что пресловутые "все", к которым обращается гневная мадам Погодина, обладатель хвоста и "извечная ложь" - одно и то же лицо. Причем распятое, судя по закономерно "скрутившей" его гримасе.
И не спрашивайте нас, отчего известнейшая аллегория ни с того ни с сего оказалась связанной с маловразумительной погодинской "извечной ложью", а до этого - с такой же нерастолкованной ею "вечной любовью". Мы не знаем! Мы можем лишь предположить, что любовь, в филозофической акробатике Ольги, и есть ложь, однако насколько это тождество оправдывает убийство совершенно непричастной к такой трагедии аллюзии, мы судить не беремся.
Единственное приходящее на ум объяснение сводится к существованию довольно-таки нетрадиционного толкования похожего, но далеко не тождественного символа швейцарцем из Базеля Jacob Bernoulli, назвавшего многовитковую спираль (не "кольцо", не "нуль"!) "eadem mutata resurgo". Что ж, приходится думать, что и символ, и определение базельца хорошо известны на ТНА всем ценителям творчества обильной г-жи Погодиной (where would we be without Bernoulli trials?), каковые ценители делят свое время между чтением е╦ "циклов" и штудированием неразрывно связанных с циклами г-жи Погодиной трудов Bernoulli, ничуть не пасуя перед его ясным и прозрачным, как слеза ангела, в отличие от языка мадам, немецким конца 17 века...
Однако мы отвлеклись, а ведь филозофо-акробатический этюд, исполняемый силами г-жи Погодиной, вс╦ ещ╦ продолжается:
И тогда правда перестанет быть мужской или женской:
Тот, кто вынес ее, - тому , значит, она по плечу!
Кто-то носит ее как крест, кто-то - с солью вселенской
Трехпудовый мешок, как триединую свечу;
И - на вытянутых руках, дрожа от натуги....
Хрупко пламя, - да что-то зубы от боли хрустят!
Огневушка-Поскакушка научилась танцевать буги-вуги,
А когда она пляшет - из глаз только искры летят!
Итак, некто носит правду как крест, а другой некто носит трехпудовый мешок с "вселенской солью". Притом мешок носится, словно триединая свеча, если только мы ничего не перепутали. Обращает на себя внимание скромное таки количество вселенской соли, что и позволило авторессе точно определить ее массу: 3 (три) пуда, зато мешок становится пригодным для ношения, пусть и с дрожью от натуги, "на вытянутых руках". Интересно, однако, не это, а присутствующая здесь коннотация, которая тянется, вне всяких сомнений, к понятию веры, скрытому в упоминании о "триединой свече" и пламени.
Как видим, по Погодиной, вера и есть "соль вселенной", с чем мы не можем не согласиться. Но мы ни в коем случае не можем принять вытекающего отсюда и совершенно очевидного противопоставления "вера - правда". Действительно, у одних есть правда, носимая как крест, - у других вера, носимая как мешок, он же триединая свеча, он же горит, разве не так построена эта дивная строфа? Мы не возражали бы, если бы авторесса пояснила нам, отчего бы это вдруг пролегла такая катастрофически глубокая пропасть между верой и правдой... Или мадам атеистка и понятие правды для нее антонимично понятию веры, каковая вера есть опиум для народа? Мы уважаем чужие убеждения, но интересуемся знать.
Оставив вопрос о верующих мешочниках и не попавших пока в их число правдолюбах-крестоносцах открытым, обратимся взором к исполняющей в сложной композиции роль pompon girl Огневушке-Поскакушке. Что нам известно об этой юной плясунье, сопровождающей выступление г-жи Погодиной? Конечно, от Бажова, из его одноименного уральского сказа: "Где такая Поскакушка покажется, там и золото. Не сильное золото, зато грудное, и не пластом лежит, а вроде редьки посажено. Сверху пошире круг, а дальше все меньше да меньше и на нет сойдет. Выроешь эту редьку золотого песку - и больше на том месте делать нечего". Выходит, девица сия указывает отдельным счастливчикам на места залегания т.наз. кустового россыпного золота. Неисповедимы пути коннотаций, приведшие нас вслед за затейницей Ольгой от "пламени", ею самою возженным как символ веры, к "редьке золотого песка". Или для г-жи Погодиной единственным мостиком послужила только огненная форма существа-аллюзива? Однако!.. Отчего же тогда не саламандра или, например, не Баба-яга с Огненным щитом? Какая, в сущности, разница, если уж золото, востребованное аллюзией, так и не появляется - ни в виде редьки, ни в облике Желтого дьявола, ни в качестве аллегорического изображения чего-нибудь шибко ценного и редкостного, навроде маяковского радия?.. (Кто-нибудь, унесите отсюда труп аллюзии!).
И без того, кажется, яркое гимнастическое шоу мадам Погодиной перерастает в настоящий спортивный праздник, явленный нам вс╦ в том же щедром на удивительные зрелища колокольном цикле:
Мы с тобой - два дерева, и придет весна.
Твои ветви усыплет душистая белизна.
Оборвут их девки, совьют в венки
Да и бросят в речку с завалинки....
Учитывая, что завалинка есть земляная насыпь вдоль наружных стен избы, можно предположить, что наши девки мало чем отличаются от дальнобойных орудий, если только, конечно, за метанием венков упомянутые девки, подмываемые на завалинке весенним паводком, не коротают время в ожидании Мазая из МЧС.
Но довольно о спортивных подвигах О.Погодиной, вернемся к нашим баранам.
Коль скоро речь идет о князе Игоре и Ольге, никак нельзя было обойти тему паровоза, это совершенно ясно:
Немота ты моя , немота...
Сколько слов ни скажи, все не сдвинешь людской паровоз...
Паровоз, как видим, предназначен для перевозки войск, обоза, а также маркитанток:
...Даже горы почти поддаются, срываясь слезами лавин...
Войско наше, тебе бы лететь, да мешает обоз.
Маркитантки зовут по ночам, а проснешься, -
ты вечно один..
Помня о том, что история начиналась с обращения "Князь мой", мы не можем не выразить своего восхищения истекающей кровью на бересту "княгиней", проявляющей такую трогательную терпимость к сопровождающим "князя" в походе "мамашам кураж" и даже, кажется, сожалеющей об одиночестве проспавшего их призывы "Игоря".
Впрочем, у нас нет никакой уверенности, что грамотка была писана Ольгой именно князю-мужу, а не шурину, брату или, скажем, кузену, потому что бездумно топающая от одной ложной коннотации, от одной зашибленной аллюзии к другой такой же изуродованной аллюзии и коннотации, словно Машенька, блуждающая по лесу от кустика к кустику, от деревца к деревцу, княгиня с берестой довольно скоро забывает, кому она, собственно, села писать, для кого отворила кровушку, и неожиданно начинает блажить толстым голосом:
А ты, брат, вертись волчком, - пока не станешь волком!
А ты , брат, до тех пор пей, пока не запоешь!
Вот тебе и "князь мой"! Но кем бы ни приходился вс╦ более и более таинственный "Игорь" нашему берестописцу и колоколоделу, широкая картина княжеского быта постепенно обрастает все новыми подробностями, щедрой рукой разбрасываемыми наблюдательной авторессой:
Слепота ты моя, слепота....
Как ни кинь, все не выкинешь сердца, которому хочется верить.
Как ни крой, не укроешь убогих обрывком своих простыней...
Покрываясь мечтами и матом, пора свой багажник проверить:
Вроде выбросить надо, да как это - бросить людей?
Мы видим княгиню, бедную, словно (с 957 г.) церковная мышь, но сильно заботящуюся о вверенных ей смердах, холопах, плебеях, пополанах, санкюлотах, клошарах и прочих вассалах. Со своей стороны, означенное быдло, совершенно не способное оценить символического значения обрывка, пожалованного с княжеского плеча..., пардон, с княжеской постели, хамским образом покрывает мечтательную радетельницу матом. Впрочем, мы можем ошибаться, и матом княгинюшка покрывается совершенно самостоятельно, замечтавшись и будучи ушибленной павшей на нее крышкой "багажника" - такой же неотъемлемой, как и паровоз, детали древнерусской жизни.
Мадам Погодиной, приходится отметить, вообще свойственно обращаться с историей - и ее собственной, так густо укапавшей берестяной свиток, и нашей общей - так же вольно и свободно, как с посудой на собственной кухне. В разухабистом
Эх, боярыня Зима, нрав твой крут!
Эх, боярыня Зима, дар твой лют! -
Все четыреста лет да по всей Руси
Все не тают, - стоят и молчат, - ледяные витязи...
легко прослеживается коннотация "зима - мороз - Морозова", подкрепляемая к тому же временнОй рамкой "все четыреста лет" (строго говоря, 350, поскольку Тишайший раньше 1648 года реформы затеять никак не мог, а кивнув нам на Филарета, мадам Погодина вынуждена будет объяснить участие в мизансцене злополучной боярыни; но не станем придираться, четыреста так четыреста, хрен ли нам с нашей дикой душой мелочиться!). Однако последующей строфой аллюзия, как это принято у кровожадной мадам Погодиной, безжалостно бьется по башке и безропотно умирает:
А ты держись, когда ее повезут
Мимо нас на каторжных санках.
Мимо нас - в остроги Весны
Добывать руду покаяния...
М-да... Судя по всему, "крутую и лютую" боярыню мадам Погодина повезла на суриковских санях прямиком в благодатную и щедрую на металлы и прочие углеводороды Сибирь. Оставив даже без внимания очередное проявление ясновидения у киевской княгини X века, уместившей на своей бересте все на свете, слабым голосом напомним, что царевым указом раскольницу велено было доставить в бедную на полезные ископаемые Калужскую область, где в Боровском остроге Морозова и ее сестра, такая же, как и Ольга, княгиня Урусова и закончили свою жизнь, померев голодной смертью в земляной яме. Нераскаявшимися. По-видимому, норму не дали, за отсутствием руды в тощих калужских недрах, и оттого пайку не получили. Жаль неудачливых т╦ток, а аллюзию - еще жальче. Она с самого начала была связана с расколом и всякой аввакумовщиной, а при чем тут раскол? Тайна, покрытая мраком.
Мрак, возможно, рассеет следующий за приведенным фрагмент:
А ты держись, когда бес ее седины
Перекрестит нас на прощание,
Перекрестит в снежные изваяния,
Перекрестит в стылые идолы,
В стражей беспросветного - да молчания!
Да! Мы подозреваем, что г-же Погодиной просто-напросто позарез спонадобилось слепить снежную бабу, призванную внести в поток ея монотонных причитаний свежую струйку чего-нибудь холодненького и пронзительного, словно Scotch on the rocks, точно так же, как ранее возникла необходимость в пылкой, напротив, Поскакушке. Так и появились, по мановению двухперстно воздетой боярской руки, "стылые идолы", все мы, ренегатски отказавшиеся от древлего благочестия и зачавшие креститься, как ехидничал неистовый протопоп, кукишем.
Пиши мадам жития оппонентов Алексея Михайловича и Петра Алексеевича - аллюзия эта злосчастная, несомненно, была бы на своем месте, а вот в нашем скорбном случае и "стылые идолы", и "ледяные витязи", и "стражи беспросветного - да молчания!", и прочие "перекрестки", настойчиво и многократно повторяющиеся в писании г-жи Погодиной, так же целесообразны, как неприличный звук в сцене удушения Дездемоны или дядя в очках на ложе Клеопатры.
Нельзя не заметить, что отдельные фрагменты писанного кровью свитка покрыты коннотациями с особенной старательностью. С такой особенной, что обильно попадавшиеся ранее все эти "как ни крой - не укроешь", "как ни кинь - не выкинешь", "петь - пить", "вертеться волчком - стать волком", "покрываться матом - покрываться мечтами" (здесь, очевидно, ставится знак равенства между "мечтами" и "синяками": это, чтоб все, блин, знали, - авторессова художественность! это красиво, в натуре! конкретно, блин, красиво, без базаров!) бледнеют, яко утренняя Аврора:
Чистота ты моя, чистота...
Как ее уберечь среди тех, кто умеет мошонку мошной заменить?
Если разницу душ по покрою одежды мне точно судить не дано...
Дай мне, Господи, с такими любимыми жить,
Чтобы тело отмыли водой, а душу - вином и виной...
Жаль, что мадам не пришло в голову добавить в свой коктейль коннотаций из вины, вина и воды хотя бы столовую ложку водки, поскольку тело оказалось сильно недомытым, в отличие от души. Но это единственный промах, все прочие художественные ингредиенты вложены и всыпаны щедрой рукой: "разницу душ" мадам Погодина "судит" (это, наверное, куда поэтичнее, чем "судить о разнице душ", каковое управление требуется из-за нелепого у "душ", но все-таки распространителя "по покрою одежды" - да наплевать, нет, даже - на-плю-вать нам на распространители! Поэт и распространители - две большие разницы! Туш!), "любимые" для авторессы сильно смахивают, на наш изумленный читательский взгляд, на банщиков, собутыльников и прокуроров - но это уже дело вкуса, и мы в такие нежные области вторгаться не станем. Мы будем лишь продолжать вторгаться в ту область, где до сих пор действуют истинные, а не извлеченные из княжеского "багажника", законы семантики, логика отношения "смысл - текст" и вытекающие из них закономерности коннотативных и аллюзивных связей.
"Мошной" нынешние обитатели наших отеческих гробов называли кожаный мешочек для денег. Это обстоятельство, несомненно, и подвигло поэтессу на смелый жест, которым она решительно притянула "мошонку" в тот же контекст, продемонстрировав таким образом наличие некоторых специальных навыков. Однако, совмещая этимологически родственные слова, увлекшаяся мадам выпустила из виду, что навязанное им соседство с необходимостью влечет за собой взаимное наложение их семантических ядер, проще говоря - их смыслов, их лексических значений со всеми принадлежащими им коннотациями. Ясно, что слово "мошна" сегодня имеет очень ограниченное употребление, круг которого очерчен преимущественно сохранившимися старинными фразеологизмами и, конечно, такими же старинными пословицами и поговорками. В результате же семантической интерференции коннотационная периферия "мошны" беспрепятственно распространяется на коннотационное окружение "мошонки", и обе лексические единицы сливаются стараниями авторессы в совмещенный объект, воспринимаемый читателем-акцептором.
Такова теория. На практике же, любуясь "мошонкой", читатель безуспешно будет бороться с собственной памятью, услужливо подсовывающей ему яркие из-за своей малоупотребительности картинки: "тугая мошна", "а ну, доставай мошну", "Нет в голове, нет и в мошне", "И велика была мошна, да вся изошла", "В чужой мошне - не в своей квашне: не угадаешь, есть ли тесто аль пусто место" и проч. И в этой борьбе не пикнув пропадут все патетические возгласы, восклицания и даже ломания рук авторессы, озабоченной судьбой своей "чистоты", уступив место куда как своевременной, несмотря на старательно нагнетаемый трагизм, ухмылке.
Странновато, мягко говоря, выглядит и сам трагизм нашей немыслимой чистоты княгини. Мы, разумеется, слышали, что в русской литературной традиции трепетное понятие чистоты всегда противопоставлялось грубому материализму и прозе товарно-денежных отношений, и мы расцениваем как похвальное стремление мадам Погодиной защитить е╦, мадам Погодиной, чистоту от притязаний умельцев с мошной: "Как ее уберечь среди тех, кто умеет мошонку мошной заменить?". Но мы совершенно не в состоянии понять, отчего бы это залогом и гарантом чистоты мадам Погодиной была названа "мошонка".
Запутавшись в сложных отношениях авторессы с мошной и мошонкой, мы не бер╦мся также строить никаких предположений и по поводу реакции авторессы на гипотетического господина, способного с одинаковым успехом тряхнуть обоими предметами одновременно. Что же касается художественной ценности примененного здесь г-жой Погодиной приема, то у нас, напротив, есть на этот счет твердое мнение, вытекающее из всего сказанного выше: "мошонка" притянута за уши (или за что там е╦ тянули?) в отторгающий е╦ контекст, а попытка совмещения двух этимологически родственных, но коннотативно чужеродных единиц привела к комическому эффекту, противоположному ожидаемому.
Нужно заметить, что княгиня с берестой вообще не чужда юмору. Во всяком случае именно такое впечатление возникает у читателя, хотела она этого или нет. В уже цитированной нами прелюдии к колокольному звону есть сногсшибательная подробность, ничуть не уступающая по комизму фенькам с княжескими паровозом и багажником, но касающаяся уже развития не механики, а оптики в Киевской Руси. Да не угодно ли, проще говоря, не лепо ли ны бяшеть взглянуть, вздев внимательные очки:
Что там сверху смотрит , - глаза или звезды?
Им очки про подвиги не вотрешь..
И верно: где уж там чего втереть такому вооруженному глазу, да еще глядящему с выгодной позиции!
Из берестяной грамотки мы узна╦м также о том, что ассамблеи, устройство которых на Руси ошибочно приписывают Заандамскому плотнику, на самом деле созывались еще лет этак за 800 до его рождения, а в транспорт в то далекое время легко пускали с оружием:
Что же ты стоишь: Бери топор - и айда!
Объявили рейс. Кончен бал ожидания!
Хороши также фокусы с переодеваниями:
Коли совесть крива, ты ее хоть в кафтан наряди!
Мы, конечно, преклоняемся перед силой художественного мастерства г-жи Погодиной, сумевшей затащить в гардероб такую абстрактную и трудно пальпируемую субстанцию, как совесть, ибо рядиться во всякие обманчиво-привлекательные одежды и приятно-буклированные овечьи шкуры свойственно все-таки совсем другим, хотя и тоже очень неуловимым креатурам : "алчности", "лицемерию", etc., мы не можем с серь╦зной миной на всех тр╦х своих рожах видеть эту женского рода "совесть", путающуюся в полах (видать, Тех Самых, что требовалось вовремя кому-нибудь "подать" и сбыть от греха подальше) мужской долгополой верхней одежды, каковая одежда и есть избранный авторессой для украшения пообносившейся совести кафтан. А ежели сей мужеской прикид будет навздет на девицу-совесть не поверх каких-нибудь там пон╦в, рубах да сарафанов, а прямиком на кривое совестино тело, то зрелище наверняка получится превелико скоромное и прелестное, понеже кафтаны носились врасхристку...
Убойной силы юмор бушует и в аллюзии, употребленной (если не сказать больше) г-жой Погодиной в сцене, где политически близорукая княгинюшка при свете "ой-е свеченьки", беспечно почитывает подброшенную, видимо, озабоченным киевским экспансионизмом Оттоном Великим пахнущую свежим типографским д╦гтем подрывную брошюру Karl Marx унд Friedrich Engels "Manifest der Kommunistischen Partei", делая выписки на свою бересту: "Ничего не имея, нельзя ничего потерять".
Однако погодинские шутки погодинскими шутками, но и драматизма в ее бересте хоть отбавляй. Мы, пожалуй, и отбавим.
Ой-е , свеченька, гори-гори ясно
Я пишу кровью по бересте,
Как их принесли в платяницах красных,
Как круги пошли по талой воде...
Как глаза закрыли медною правдой:
Смерть, мой князь, - она никому не лжет...
Вот такими страстями уписывает г-жа Погодина свою кору. Мы не знаем точно, кого именно принесли, но, предполагая, что речь, возможно, идет о теле убиенного ворогами добытчика, еще более сочувствуем вдовой княгине, не только потерявшей своего Рюриковича, но и стоящей перед двумя сложнейшими проблемами: во-первых, где раздобыть "медную правду", если первые русские монеты, по образцу византийских, появятся лишь при ее потомках в конце Х - начале XI вв., да и те будут не "медяками", а златниками и сребрениками, во-вторых, где взять "глаза", которые этой самой правдой надлежит, по замыслу г-жи Погодиной, "закрыть": ведь Игоря погребли там же, где и терминировали, вместе с малой дружиной, которую он так самонадеянно при себе оставил для третьего и последнего похода за данью, отослав войска, обозы и маркитанток в Киев до хаты. Жуткая история!
Но и это всего лишь цветочки, если учесть способ транспортировки неопознанных кадавров, доставленных княгине г-жой Погодиной. Их, как писано понятно чем по бересте, принесли в платяницах красных. Кажется, Джонатан Свифт заметил, что "слоны всегда изображаются меньшими, чем есть на самом деле, блохи же - гораздо большими". Если бы только этот парень знал, каких грандиозных размеров может достигать мелкий обычно паразит, если только за него возьмется наша сказительница мадам Погодина: ведь "платяница" есть "платяная вошь" (Даль В., Толковый словарь живаго великорускаго языка. - М., С.-П., 1882 г. - С. 121, стлб. 2).
Чем особенно хорош жанр "преданья простонародной старины", так это тем, что в любой момент можно сослаться на "народ", который, мол, и так говорит, и сяк говорит, и вообще чего только не говорит. А с "народа" какой спрос? Он, как мы знаем, чуть что - кидается безмолвствовать. Вот, казалось бы, только что говорил, ан теперь молчит. И все складывалось бы наилепшим для поэта образом, если бы не происки бумажных червей типа того же Даля, Уханова, Темиза или совсем уж безобразного Срезневского с его "Словарем древнерусского языка", которые, единственно из желания обломать поэтов кайф, взяли да и записали вс╦ народом артикулированное или когда-то на каких-то табличках, бересте, камушках и пергаментах накорябанное и высеченное. А не произнес╦нное и не высеченное - не записали. "Платяницу" вот записали, да еще вместе со значением. А вот "в озимь", сунутое нам под нос медоточивой г-жой Погодиной в нижеследующем турнюре:
Точит косу угрюмый косарь:
То, что посеяли в озимь, в осень пора
Пожинать,
видать, не расслышали и оттого в книжки свои, никому не нужные, включать не стали. Однако предлог "о/об" с именами в винительном падеже в значении времени ("о весну", "О пасху уедем, а о покров воротимся" - "около, близко к этому сроку") таинственным образом в их бумажки попал. Сеять хлеб "об зимь" значит сеять его в преддверии зимы, и с какой такой стати рядом с законным предлогом "об", сросшимся впоследствии с основой, появляется еще и бастард "в", нам неведомо. Это, вишь ты, у поэтессы нашей инда рассупонилось да взопрело в озимь глядя. Возможно, так и говорит какой-нибудь народ, но то, что народ этот не русский, - Химера зуб да╦т, крыло и рубиновое око.
В пассаже
Вот и бродят калики ,- пьют да жалятся,
Вот и свищут все соловьи - в разбой!
странствующие паломники и псалмопевцы отчего-то непременно пьют (выглядит, словно женатый пастор), что в сочетании с "жалятся" делает их очень похожими на комаров, а "такое народное выражение" "свистать в разбой" опять же может принадлежать любому народу, кроме русского.
Если же взглянуть на "Колокола" с той самой высоты, где обычно расположены "глаза или звезды", без втертых мнимым великолепием фонтана лже-аллюзий и узловатых коннотаций очков, иначе говоря, если оценить бересту на уровне макротекста, то первым, а значит, самым ярким впечатлением будет так и напрашивающееся сравнение с сильно траченным растрепанным веником, чьи прутики выглядят тем бедственнее, чем дальше от целой пока веревочки они, топорщась, расходятся: очевидно, придуманная авторессой инициальная строчка, строфа или идея, сыграв свою положительную роль зародыша стихотворения, головокружительно быстро теряют всякую, кроме чисто формальной, связь с последующими, несмотря на предпринимаемые иногда и впопыхах попытки стянуть разваливающиеся веточки с помощью навязчивых рефренов и бесконечных перефразов одного и того же смысла.
Нередко та или иная взращиваемая поэтессой тема вместе с соответствующим ей образным рядом словно бы наталкивается на невидимую стену и, обомлев от удара, долго стоит на месте происшествия, провожая обиженным взглядом невесть откуда свалившийся, как deus ex machina, но чрезвычайно возбужденный сюжет, торопко и бойко удаляющийся в неизвестном пока направлении. До следующей стены. Где уж тут даже самому въедливому и добросовестному читателю уразуметь, по ком же, блин, все-таки звонит "Колокол". ДА НИ ПО КОМ! "КОЛОКОЛ" - ЗВОНИТ! ТОЧКА.
Так было, par exemple, среди не поддающегося учету многого прочего, и с уже знакомыми нам ребятами, которые послушно, по команде поэтессы, "побросали орала", "полюбившись мечам", да так и остались сидеть на призывном пункте, недоуменно покачивая стрижеными головушками, и со страданием на мотив "Да нельзя рябине к дубу перебраться", каковое страдание являет собою часть цикла:
Расскажи мне, милый, сказку про путь к добру,
Спой мне про рябину и про высокий дуб..
Спой о том, что на миру,- как на ветру,
Все стоим, качаясь, не размыкая губ..
Калики с дырявою калитой,
Гусляры с густой синевой очей
Пригорюнились...Ан ляжет путь петлей -
И петляй, как заяц от егерей!
А нам бы - только выписать светлый лик!
Выйдет же - по брови в черном плату
И посмотрит внутрь, - не бессильно ли? -
Соколиным глазом - сквозь пустоту...
И посмотрит строго сквозь времена
Не смыкая век, - да за веком век,
Мать честная! Глянь! Там, в степи, - война..
Падают сыны на горячий снег..
Да уж, действительно, - мать честная! Кажется, только что вс╦ было относительно благополучно, егеря, гусляры, калики, заяц и милый справно несли положенные обязанности, как вдруг напали проклятые буржуины, чтобы отнять у нас степь. А где война, там и "сыны". Как же без "сынов"? Тем более, что и "мать честная" вырвалась. А там, где есть "сыны", обязательно есть и "горячий снег", ведь именно такую коннотацию нужно было усвоить, чтобы успешно "пройти" "Тему войны в произведениях советских писателей". Как минимум. Как максимум - "Пядь земли" и "А зори...". И, следовательно, "господа гусляры! На месте стой, ать-два!".
И тут напрашивается еще одно сравнение: обильно множащиеся слова вокруг не слишком богатой идеологической базы стихотворений цикла напоминают кислое тесто, прущее из тесной квашни. Но, как всем известно, больше его от этого не становится. Становится неаккуратнее. Зажившие своей бесконтрольной жизнью слова катастрофически вырождаются, чистый языковой материал растворяется, теряется в мусоре разнородных, разностилевых элементов всех уровней, от морфологического до лексико-синтаксического, не выполняющих ровным счетом никакой особенной художественной задачи, а случайно вовлеченных в торжествующую круговерть взбесившейся речи, в результате чего произведение не только заболевает, как мы видели, аллюзивно-коннотативным параличом, но и безвозвратно утрачивает изначально задуманный автором стилистический облик.
Впрочем, как мы уже видели, говорить о настоящей стилизации языка "Колоколов" под народную речь не приходится. Редкие и без конца повторяющиеся "фольклорные" элементы "да", "ой-е!" (очень уместное в кабинете дантиста, но лишенное того смысла, которое это изуродованное Погодиной восклицание имело в настоящих сказах и былинах: "Ой ты гой еси!", где "еси" всего-навсего форма 2 лица ед.ч. древнерусского глагола "быти", возможно, знакомого нашей поэтессе в форме 1 лица ед.ч. из фильма "Иван Васильевич меняет профессию" - "Аз есмь царь!", а "гой" - одобрительное обращение к добру молодцу, богатырю, что-то вроде "вай, маладэц, да!"), "гори-гори ясно", "жди-тка", "ужо", "во сыром бору", а также немногие архаизмы, вроде "орало", "калики", "погост", "блазнится", "плат", "гусляр", "калита", которые совершенно не способны в океане своеобычнейших современных городских речевых штампов и мощном потоке "паровозов", "нафталинов", "очков", "переварить" и проч. создать хотя бы жалкое подобие стиля истинного народного сказа. Едва наметившись в зачине, он благополучно почил в бозе строфой позже, чтобы боле не воскреснуть. Аминь!
Обращаясь преимущественно к проблеме возмутительно небрежного использования приема аллюзии и пытаясь разобраться в хитросплетениях завязанных немыслимыми узлами, сросшихся то спинами, то боками, то всем сразу коннотативных связей, мы уделили мало внимания прочим, и весьма обильным, дефектам "Колоколов", но, как принято говорить, скромная площадь нашей заметки не позволяет нам...ну и так далее. Оттого мы ограничимся лишь беглым обзором отдельных и мало связанных между собой "шалостей" игривого погодинского пера:
азъ) Ты - коняшка на стержне своих понятий и слов,
У тебя нет шансов - ты куешь свои удила.
Что называется, FULL AUTHOMATIC SYSTEM... По-русски - и жнец, и швец, и сам себе кузнец. Впрочем, мы не против такой коняшки, полезность которой не вызвала бы сомнений даже у требовательного кота Матроскина. Мы против того, чтобы "коняшка" выскакивала, как черт из коробочки, сразу после строфы
Так что поздно ползти обратно, - ты уже есть.
Ты уже замечен ею, а смерть - хороший стрелок.
Слышал в тире, как звенит пробитая жесть ?-
Только в этот раз не тебе нажимать на курок...,
где - всем хорошо видно? - некто "ты", он же "коняшка", он же "замечен смертью" еще и, в довершение всех своих несчастий, не может уползти обратно. "Жук-ползук с морским отливом"... Ползучая коняшка, в полном соответствии с описанным выше правилом веника и квашни, соткалась из звона жести, каковой звон ассоциируется у поэтессы со стрельбой в тире, каковая стрельба с необходимостью требовала присутствия стрелка, каковой стрелок обязан ползать... "Эх, слизни слезу, что рвется с языка!" - хочется сказать голосом самой О. Погодиной.
буки) Осень- вечное время начала любой войны.
Комментарии вряд ли нужны, однако вспоминается:
- Свистнуто, не спорю, - снисходительно заметил Коровьев, - действительно свистнуто, но, если говорить беспристрастно, свистнуто очень средне!
веди) И мне нечем крыть, если в баре куплен крупье.
В каждой партии должен быть тот, кто платит за всех.
Уважая пусть и сильно выветрившийся фольклорный дух "Колоколов", мы не станем удивляться тому, что в погодинском "баре" (лучше бы, конечно, царевом кабаке) бармен (пардон, кабатчик) что-то вроде "прислуги за все": он и штофами звенит, он и кухонный мужик, он и половой, он и по воду, и за прилавком, и при рулетке... Короче, прими-подай. Да еще сними и раздай. "Делайте ваши ставки, бабы и мужики!". Не будем. Мы лучше предположим, что "крупье" это "Геркулес" такой. Много "Геркулеса", партия "Геркулеса"! И "Геркулес" куплен в баре... э-э-э... в казино...тьфу! в странноприимном доме... нет! В этом... Ну неважно, какая, в сущности, разница? Из "нечем крыть" не мог не появиться "крупье", а крупье, как известно, водятся в барах, это ясно. Там их и покупают, если нужно.
глаголь) С первым криком младенца песок утекает вниз...
Вниз! Только вниз! Вверх утекает при совершенно других обстоятельствах! Изумительное по силе наблюдение, Невтон иззавидовался бы. Но неполное. Там много чего утекает. И всегда вниз. Причем замечено, что спустя малое время после очередного утекания (вниз, вниз!) следует первый крик поплывшего младенца, потом второй, а уж потом, если не принять меры, крики сливаются в один возмущенный рев. И тогда приходится бросать перо... Эх!... А жизнь-то идет, утекает. Вниз, вниз, вниз...
добро) "В городе холодно. В городе - дым из труб..." ( И.Аргунов)
В городе холодно. И кто-то, похожий на
подогретый труп...
В цитируемом фрагменте первая строчка, как можно догадаться, эпиграф. Но, как нельзя догадаться, эпиграф имеет отношение лишь к тому стиху, который мы и привели, с превеликим трудом разыскав его в этом стихотворении и который содержит в себе довольно-таки яркую кулинарную подробность. Иных отголосков "эпиграфа" нет. Впрочем, желающие могут поискать сами, мы же лишь напомним о том самом растрепанном венике...
есть) Мать честная! Глянь! Там, в степи, - война..
Падают сыны на горячий снег...
...Будто бы по делу шли, ан все пришли - к тому, с чего начали.
Будто бы хотели как лучше, а вышло - маленько не так.
Вышли воевать, а выяснилось - сердце растрачено,
А в пустой груди - архипелаг Гулаг.
Как всегда, на местах воруют, и некому обуздать..
Мы ограничимся тем, что приведем определение очень известного понятия, явления, весьма неприятного даже в обычной жизни и совершенно убийственного в творчестве. Банальность - нечто лишенное оригинальности, избитое, тривиальное, напр., банальная мысль, избитое выражение. Просим также мадам Погодину передать при случае наш поклон г-дам Бондареву, Солженицыну, Карамзину, которые довольно-таки давненько придумали свои образы и афоризм про воровство, маленько уже поистрепанные для поэзии. Вот скучища-то!..
живете) В кулуарах подъездов, сортиров, квартир, кем-то сданных,
Жизнь моя не течет, - жизнь моя бьет ключом,как из раны.
Прид╦тся разобраться в географии среды обитания мадам Погодиной. "Кулуар" есть коридор. "Кулуары" есть "помещения вне зала заседания". Понеже речь шла о кулуарах сортиров, то "сортиры" представляют собой "залы заседания". Остается лишь позавидовать тому, с каким грандиозным размахом мадам отправляет простые, казалось бы, такие обычные у других естественные потребности... Не течет, ключом бьет! "Еж твою медь!... - воскликнем мы вслед за этой роскошной дамой.
Полагаем также, что поклонникам творчества поэтессы было небезынтересно узнать, где именно их кумир отлил свои "Колокола"...
земля) Сколько можно вскормить на трех рыбах да на пяти хлебах?
Трудные, ох трудные вопросы задают нам из кулуаров. Но попробуем прикинуть. Итак, зная, что в местечке Табха (Табга) пятью хлебами и двумя рыбами было накормлено пять тысяч голодных (Матфей 14:15-21), мы можем предположить, учитывая куда более высокую питательность рыбы по сравнению с хлебом, что продуктов, указанных мадам Погодиной, хватит на всех! А поелику не хватит, она еще напишет. От пуза! (Обязаны также напомнить поэтессе, что глагол "вскармливать" употребляется исключительно по отношению к детенышам, в том числе, конечно, и человеческим. К детям, проще говоря. Маленьким. У Христа не было.)
Тароватой на выдумки поэтессы с лихвой и даже гаком хватит не только на то, чтобы припомнить все буковки родной кириллицы вплоть до "ижицы", но и на многие другие алфавиты, не исключая и шумерской клинописи, однако и виденного нами, полагаем, достаточно для присвоения мадам Погодиной звания заслуженного истребителя литературы с вручением памятного подарка от Химеры - макета ее "Колоколов", сооруженного из рогов и копыт, дна и покрышки, пуха, праха и дребезгов застреленных ею аллюзий и коннотаций и старательно надушенного ароматами ее любимых художественных методов и приемов:
Был детинушка невесел,
Нос на сторону повесил,
К маркитанткам не ходил,
Не ковал своих удил.
Больно жалящим каликам
Не грозил распятым ликом,
На горохе не стоял,
В хвост и в гриву не гонял
Он слона. Бер╦г, ой-е! -
В рай не ездил на слоне.
Жестью в тире не гремел,
Веру долго не имел,
А сидел в своей квартире
(в кулуарах при сортире)
Без крупья и без тушонки,
Без мошны и без мошонки.
Зв╦зд глаза, вертясь волчками,
Смотрят вт╦ртыми очками:
"Вот какую стылый идол
Детке в жизни карту выдал!
Идол стылый! Ну-тка! Брысь-ка!
Миру - мир, войне - пиписька!"
В заключение мы хотели бы выразить сочувствие отдельным господам, возможно, пытающимся как-нибудь расширить и что-нибудь себе обогатить через писания видной аллюзионистки. Утешением вам, наивные, станут слова: "Блаженны не видевшие и уверовавшие" (Ин. 20, 29). А насколько уверовавшие могут быть блаженными и даже скорбными главой, хорошо видно, в частности, из пространного мнения о творчестве Ольги Погодиной, обнаруженного нами в числе прочих записей в ее книге отзывов на ТНА:
"Замечательно". Подпись : Чой.
Прелесть, не правда ли?! "Товар сертифицирован" (Чой, печать).
Однако истинным украшением погодинской коллекции отзывов мы считаем запись г-на Безумного Шляпника, где, правда, упомянут предыдущий "цикл" поэтессы, но который гениально точно характеризует движущие силы ее искусства:
"Цикл "Летописи" написан телом, мускулами. Такого подхода в русскоязычной дитературе я не знаю".
Я тоже.